27 октября 2018

Монастырь или кенотаф? Часть II

an

Итак, мы как будто без остатка разложили сложнейший облик Адмиралтейства — на более понятное: классицизм, три ордера (здесь, строго говоря, их два), античность… и менее понятное, нечто, вызванное к жизни Французской революцией и не чуждое модернизма.

Традиции и новации. Всё? Похоже, что нет. Неотвязно преследует давнее сопоставление нашего здания с культовой постройкой, казалось бы — неуместное: русский флот и монастырь, что у них общего? И всё-таки сравнение это не лишено смысла, причём аналог ближе, чем можно думать. В Петербурге есть второе Адмиралтейство! Если не третье, как мы увидим далее.

Правда, выстроено оно на полвека позднее, так что влияние могло быть лишь в одну сторону — и, вероятно, было. Речь о Новодевичьем монастыре, ныне затёртом советским и новейшим «элитным» строительством, а когда-то возвышавшемся посреди пригородных пустырей у дороги на Москву. Здание это, конечно, гораздо меньших размеров, но дело не в них, а в формальной организации — широкий фасад с симметрично расставленными акцентами. Надвратной церкви на Московском, кстати, нет. Вместо центральной башни — монастырский собор, боковым портикам соответствуют две симметричные церкви с колокольнями. Пожалуй, ни в каком другом памятнике «русско-византийского» стиля — так официально именовали первую волну опытов по возрождению национального в церковном зодчестве — не проявилось столь опредёленно, как в этом, вопиющее несоответствие частей целому.

Воскресенский Новодевичий монастырь. pastvu.com

В самом деле, детали из XVII века — луковки, кокошники, шатры; целое же принадлежит, безусловно, веку XIX. Древнерусские (как и западноевропейские католические) обители монахов никаким симметричным схемам не подчинялись, фасадов у них, строго говоря, вообще не было; затеяв здесь строить первый, как кажется, монастырь в новом старом стиле, власти и зодчие ничего не придумали лучше, как обратиться к памятнику недавней эпохи, но категорически иного назначения. Или впечатление обманчиво? Что думал строитель Новодевичьего монастыря — Николай Ефимов — о творении Захарова, мы, по всей видимости, никогда не узнаем. Однако образцом ему вполне могло послужить здание, аналогичное по функции и выстроенное ещё раньше, — Александро-Невская лавра, почти ровесница Петербурга. Особенно примечателен первоначальный замысел, приписываемый Доменико Трезини, по крайней мере с таким же, как у главного его творения — Петропавловского собора, — шпилем (неясного происхождения: см. статью «Луч с неба»). Как известно, лаврский собор получил в итоге не одну, а две башни, зато похожий шпиль украсил первое Адмиралтейство (неизвестного автора), его повторил затем Иван Коробов и сохранил Захаров.

О сомнительном авторстве Трезини применительно к Александро-Невской лавре можно говорить исходя из исключительной сложности плана, перед которым меркнут все творения и петровских зодчих, и мастеров ампира, но прежде всего — собственная работа швейцарца — монотонное здание Двенадцати коллегий на Васильевском! Здесь же наличествует совершенно потрясающий мотив ступенчатых крыльев, не имеющий аналогов и в самых дерзких проектах итальянского или южнонемецкого барокко. Как можно видеть, в том первом варианте лаврский комплекс мыслился во взаимодействии с водной гладью Невы. Разумеется, никакой набережной, показанной в проекте, здесь до самого последнего времени не было, тем более что и, с учётом некоторого прирастания берега намывом, старинное изображение следует признать сильно идеализированным: в XVIII столетии Нева не подходила к монастырю так близко. И всё равно сходство с Адмиралтейством велико. Фасад лаврского ансамбля по ширине лишь немногим уступает произведению Захарова (по всей видимости, протяжённостью своей петровское Адмиралтейство не отличались от нынешнего), ансамбль на Московском у́же раза в два.

Монастырь Эскориал, Испания. Hans Peter Schaefer. www.reserv-a-rt.de

Но откуда вообще взялось столь нетрадиционное решение монастырского комплекса на отвоёванных у Швеции невских берегах? Прежние православные обители, если грубо обобщать, возводились по принципу группы построек с собором посредине, замкнутой вокруг парадного двора, — таков, кстати, и Смольный Растрелли. Двор лавры был завершён лишь к середине XVIII века, у Новодевичьего же он остаётся открытым с востока до сих пор: соборы в обоих случаях никак не в центре. Иное дело католическая традиция, простирающаяся, правда, не далее XVI столетия. Первый монастырь нового типа — по совместительству королевский дворец, знаменитый испанский Эскориал. Его фасад раза в два короче, чем у Адмиралтейства, но производит гораздо более мощное впечатление — всё потому, что в голову никому не пришло засадить деревьями площадь перед ним! Впрочем, ни о какой площади Захаров не думал, — напротив, был вынужден прятать свои дерзкие мечтания позади высоких валов; не оттого ли так избыточно заселил он верхи здания, видные из города, скульптурой, впоследствии по большей части утраченной? Валы тоже исчезли — после 1812 года, вот только зодчий был к тому времени уже в могиле. Потом устроили бульвар, разросшийся до целого парка. И теперь, дабы оценить изначальный замысел, разумнее всего взойти на колоннаду Исаакиевского — Адмиралтейства во всей своей огромности ни с какой другой точки не видно.

Проект Оспедале Маджоре в Милане. Архитектор Антонио Филарете (из «Трактата по архитектуре»)

Вернёмся в Испанию. Или лучше обратим взоры к барочным монастырям Австрии и Южной Германии, где сохранилось несколько примеров творческих подражаний Эскориалу, в то время как другие католические народы Европы (итальянцы, французы), похоже, остались к этому образцу безразличны. Или всё сложней? Справедливости ради следует признать, что предшественник Эскориала — всё-таки памятник итальянского Возрождения, причём светский. Речь о миланском Оспедале Маджоре (скорее приюте, нежели госпитале в современном значении), церковь которого, как и церковь Эскориала, отодвинута была вглубь двора. В эскориалах эпохи барокко (скажем, в швейцарском Айнзидельне, в монастыре Святого Власия в Шварцвальде) храм выдвинут на середину главного фасада — так получается эффект, близкий по замыслу Александро-Невской лавре. И неслучайно, ведь, при всех симпатиях Петра к протестантам, за прообразом для нового монастыря в окрестностях новой столицы зодчим пришлось обратиться к достижениям католицизма.

Кстати, был в Петербурге при Петре и свой оспедале — военно-морской госпиталь на Выборгской стороне, с церковью посредине, общие очертания которого можно угадать в существующем здании XIX века на Пироговской набережной (дом 3); в дальнейшем именно такого рода постройками, а вовсе не дворцами и уж тем более не какими бы то ни было учебными заведениями, будут вдохновлены величественное здание нашей Академии художеств, изначально совмещавшей функции художественной школы и приюта-интерната для бедных детей, и достроенный лишь в советское время Воспитательный дом (тоже приют!) в Москве. Действительно, начиная с герцогов Миланских власти основывали по всей Европе разного рода филантропические учреждения, монументальный вид которых был призван свидетельствовать о щедрости заказчика. Потребность же в таких секулярных обителях была, пожалуй, гораздо выше, чем потребность в привычных монастырях. Широкие фасады то ли с церковью, то ли с какой-то иной доминантой посредине стали характерной чертой светской застройки эпохи барокко.

Пожалуй, для поколения Захарова ренессансно-барочная стилистика ничего не значила — вне зависимости от того, знал её наш зодчий или нет. (Бедный на монастыри Париж мог предложить ему хотя бы Дом инвалидов как характернейший пример такого оспедале во Франции.) Решающую роль, однако, сыграло основное условие заказа: зодчий должен был воспроизвести в общих чертах старое Адмиралтейство, сохранив, в числе прочего, башню со шпилем. Ну а с ней передалась и связь с изысканной планировкой петербургского левобережья, основанной на трёх (а когда-то пяти) лучах. Барочные реликты, можно сказать, удревнили облик постройки — в противовес как революционному новаторству, так и (вечно юной) классической традиции, хотя никоим образом его к древнерусскому зодчеству не приблизили.

Многие монастырские комплексы Средневековья возводились вдали от городов. Но и оставшиеся на бумаге кенотафы Булле вступали в диалог лишь с солнцем, ветром да абстрактными пейзажными далями. Захаров же строил в городе, хотя бы и молодом, строил, ориентируясь на существующую ситуацию, подчиняясь её требованиям, отчего и проник в его творение — столь непредвиденно! — формальный слой из эпохи барокко.

Ну а советские зодчие, которые, подражая облику Адмиралтейства в послевоенные годы, наивно полагали, что тем самым воплощают наиболее правильный вариант национального стиля, невольно воспроизводили весь тот каталог мотивов из истории архитектуры, что являет взору наше замечательное здание. Его воздействие на архитектуру России XX века велико — простирается от всем известных вокзалов под башней до сталинских высоток Москвы.


Текст: Иван Саблин

Заглавная иллюстрация: Проект Свято-Троицкой Александро-Невской лавры. Архитектор Доменико Трезини (из «Истории русского искусства» И. Э. Грабаря)