28 декабря 2018

Две лестницы

29_Statui-Atlantov-na-fasade-Novogo-ermitazha

Дворец начинается с лестницы? Не всегда. В Петербурге есть, к примеру, Таврический, где парадные залы находятся в одном, первом этаже. Истоки такой планировки — в античной традиции, где подъём по лестнице воспринимался как неприятная необходимость. В Риме времён империи уже были многоэтажные дома, но селились в них беднейшие слои, а патриции предпочитали строить свои виллы принципиально одноэтажными, дабы не тратить силы впустую. И в (амфи)театрах верхние ряды, куда вели вполне монументальные ступени, предназначались плебсу (и женщинам). Таврический же от дворцов и вилл древности отличает наличие осевой симметрии, которой в те времена быть не могло: жилые корпуса, павильоны и всевозможные аттракционы, вроде бассейнов-нимфеев, располагались как попало среди цветов и плодовых деревьев бескрайних садов. Такая традиция дольше продержалась на Востоке, о чём свидетельствуют и Альгамбра, и стамбульский Топкапы, и крымский Бахчисарай. Средние века с их сверхплотной застройкой примирили европейцев с необходимостью частых подъёмов и спусков по лестницам, без которых немыслимы ни замки, ни бюргерские дома.

Самый привлекательный в функциональном отношении тип лестницы — занимающий минимум места — винтовой. Причём если поначалу такие лестницы прятались внутри башен, то под конец Средневековья их стали выносить на фасад — как в Блуа, как в Мейсене. Отчего бы и не подняться на второй — парадный — этаж по внешним конструкциям? И действительно, известно немало дворцовых зданий, главным украшением которых служит массивная наружная лестница, Фонтенбло к примеру. Это уже симметричная, занимающая много места открытая пристройка, богато украшенная орнаментами и скульптурой. Можно попробовать разместить её во дворе дворца (как в Венеции), можно перекрыть этот двор, превратив его в парадный зал — нередко самый большой во всём здании. Таков Михайловский дворец Росси (ныне Русский музей) с гигантским вестибюлем, никак не соотносимым с изначальной функцией частного жилища (великокняжеского, не царского). Ничего менее практичного, чем симметричная лестница, и придумать невозможно: в самом деле, почему, достигнув, к примеру, первой площадки, она должна разветвляться, ведь человек удвоиться не может, он всё равно пойдёт направо или налево? Но как элемент дворцовых церемоний, где, строго говоря, никто не имел права просто ходить куда заблагорассудится, лестница, особенно в эпоху барокко, — самая яркая иллюстрация иерархизации — и театрализации — общества.

Музеи, нередко называемые дворцами искусства, переняли у настоящих дворцов такую организацию, где главный этаж — второй (как бельэтаж в ранговом театральном зале), а подъём туда — образ восхождения по социальной лестнице. Напротив, двухэтажные храмы так и остались исключением из правила: приходя к Богу, человек не должен никуда подниматься, иногда он, напротив, нисходит, спускается в крипту. В свою очередь, одноэтажные дворцы — как наш Таврический, как Монплезир в Петергофе — служили садово-парковыми развлечениями, не более того. Модернизм с тенденцией устройства симметричных лестниц решительно порвал, да они и кажутся нелепыми при большом количестве этажей. Тем не менее такой канонический памятник современной архитектуры, как Баухауз в Дессау (и вторящая ему школа на улице Ткачей в Ленинграде), сохранил этот реликт — лестницу, которая то расходится, то сходится вновь.

Впрочем, в истории архитектуры встречаются и более замысловатые конструкции. Для их описания порой даже используют буквы латинского алфавита. Скажем, двухчастная лестница с поворотом на 90 градусов при раздвоении образует букву T; если продлить её марши, получится буква E. Дальше буквы заканчиваются, поэтому назвать Иорданскую лестницу в Зимнем дворце Е-образной некорректно: её марши, прежде чем воссоединиться, поворачивают трижды, так что восходящий разворачивается на 270 градусов по пути к верхней площадке. А именно там гостей встречал хозяин дома и всей огромной страны, к появлению которого их готовило это архитектурное представление. Они сначала проезжали в каретах вдоль протяжённого фасада, затем шли длинным коридором, откуда могло показаться, что весь подъём закончится уже на первой площадке у аллегорической статуи — напоминающий убранство католического алтаря. Но тут-то пространство словно выстреливало вверх, долгий горизонтальный проход сменялся высоким светлым залом с зеркалами, призванными только ещё больше расширить его пределы, и, наконец, на верхней площадке гостей мог встретить сам император, до того как бы с балкона лицезревший не догадывающуюся о его присутствии процессию. Перед участниками такого церемониала пространство раскрывалось, точно причудливый цветок.

Лестница в аббатстве Эбрах. Архитектор: Йозеф Грайзинг (слева). Иорданская лестница Гос. Эрмитажа. Архитектор: Бартоломео Растрелли (справа). Предоставлено И. Саблиным

Не стоит спешить возражать, будто всё, что было здесь в эпоху барокко, — творение Растрелли — погибло в пожаре в 1837 году, воссоздавали же Зимний дворец люди совсем иных вкусов и убеждений, мало что в истории искусства понимавшие. У них даже не было под рукой проектной документации! Верно, Бартоломео Растрелли, отставленный Екатериной, увёз с собой все чертежи, всплывшие затем в Варшаве и лишь в XX веке опубликованные. Да, Василий Стасов допустил немало вольностей, восстанавливая эти интерьеры, но мраморная лестница, пришедшая на смену деревянной, — со своими плавными изгибами — оказалась даже более близкой духу барокко, нежели грубоватый первоначальный объект. Отделав иные помещения в иной манере, здесь, как и в дворцовой церкви, реставраторы всё же сохранили стиль прежней эпохи. Оттого нет в Иорданской лестнице ничего, что напоминало бы XIX век, за вычетом несущественных деталей.

Всякий искушённый посетитель мгновенно отождествит этот зал с немецкими барочными резиденциями, предположив, что зодчий мог знать о них не понаслышке. Его итальянская фамилия не должна вводить в заблуждение — ничего итальянского в почерке зодчего не найти. Мы никогда не узнаем, какие страны посетил Растрелли во время заграничной поездки (документов не сохранилось), но когда смотришь на его творения, логично предположить, что старинные немецкие города были ему известны.

И прежде всего — отчего-то не слишком популярный среди любителей старины Бамберг, сущая жемчужина барокко, включая и окрестности. Именно там австриец Лукас Гильдебрандт в резиденции местных архиепископов Вайсенштайн возвёл, пожалуй, самую роскошную лестницу своей эпохи. Гильдебрандт — уроженец Генуи, города дворцов, строившихся в XVI столетии по большей части на естественном перепаде высот, что предопределило важность парадных лестниц для их облика, — в Вене украсил роскошным вестибюлем дворец принца Савойского Бельведер. Но лучшую свою лестницу подарил далёкой Франконии. Её повторили затем в соседнем аббатстве Эбрах, дворцовая архитектура которого едва ли ассоциируется с монашеской аскезой (в монастыре теперь тюрьма для малолетних, а Вайсенштайн — всё так же частное жилище). Но и в том и в другом случае зодчие не достигли предельной сложности, характерной для нашего дворца.

Там нет коридора! — столь органичного, похожего на трёхнефный западный храм, контрастно противопоставленный вертикальному объёму лестницы. Как нет и первого марша, ведущего к «алтарю»: мы сразу попадаем в просторный вестибюль, заполненный изгибами лестничных подъёмов. Растрелли, зодчий в общем и целом поверхностно-декоративный, к экспериментам с пространством не склонный, здесь опережает своих зарубежных коллег, дополняя лестницу коридором. Впрочем, для такого решения в указанных памятниках попросту не нашлось бы места; это наш зодчий догадался развернуть свой интерьерный ансамбль параллельно фасаду, устроив лестницу в углу — не в центре, как это делали всегда и повсюду (ср. тот же ГРМ). Можно, впрочем, и для такого решения найти аналоги: на память приходит дворец Шлайсхайм в окрестностях Мюнхена, где тоже есть коридор, вот только лестница поуже и пониже.

Пышная Иорданская лестница идеальна для чертога русского царя, но уже давно по ней взбираются одни туристы, для которых это естественный способ попасть в залы основной экспозиции. По-иному обстояло дело до 1917 года, когда у музейного собрания были отдельный вход — тот, где атланты (похоже, он закрылся навеки), — и собственная лестница, иногда называемая Теребенёвской, по имени творца атлантов. По ней, конечно же, всякий волен подняться и в наши дни, но с запруженной толпами Иорданской её сравнить невозможно; уж так устроен Эрмитаж: чаще на эту лестницу смотрят сверху, что убивает весь эффект! Стоит хоть раз подняться по этой лестнице — и покажется тогда, что именно в подобных декорациях должно происходить первое знакомство с музеем: сумрачный вестибюль (вообразим его в эпоху до электричества), прямая лестница меж гладких стен, точно вырубленная в скале, восхождение от тьмы к свету, в лёгкий, воздушный верхний зал с колоннадой и обилием окон.

Лестница королевской библиотеки в Мюнхене. Архитектор: Фридрих фон Гертнер (слева). Парадная лестница Нового Эрмитажа (Теребенёвская). Архитектор: Лео фон Кленце (справа). Предоставлено И. Саблиным

Прямые (можно сказать, I-образные) лестницы неудобны — громоздки, есть в них и какая-то излишняя понятность, не хватает интриги, неожиданных поворотов, всё воистину прямолинейно. Впрочем, появились они задолго до публичных музеев: самая первая — лестница Гигантов в Венеции, устроенная, правда, во дворе Дворца дожей, а не внутри. Королевская лестница в Ватикане эффектно сужается, что зрительно увеличивает длину. Не менее важным прообразом для Эрмитажа могла послужить лестница, ведущая на афинский Акрополь и действительно вырубленная в скале (по велению императора Адриана, желавшего облегчить туда доступ уже в ту пору многочисленным туристам); её изображения стали необычайно популярны в XVIII–XIX веках: так, живописными реконструкциями древних Афин занимался, в числе прочих, и автор нашего музея, баварский зодчий Лео фон Кленце. Однако эту свою лестницу он банально позаимствовал из проекта коллеги и конкурента, Фридриха фон Гертнера: последний несколькими годами ранее соорудил в Мюнхене королевскую библиотеку, общий план которой Кленце, недолго думая, в этом своём проекте и воспроизвёл. Идея восхождения от тьмы невежества (или скучной повседневности) к вершинам мировой культуры в библиотечном здании более чем уместна. А благодаря сложной истории дворца-музея в Петербурге образовалось, пожалуй, беспрецедентное соседство двух совершенно непохожих друг на друга лестниц — как зримое столкновение двух разных миров: барочного дворца и музея классической эпохи.


Текст: Иван Саблин

Заглавная иллюстрация: портик Нового Эрмитажа. Архитектор: Лео фон Кленце. Скульптор: А.И. Теребенёв