30 мая 2018

Кругом, возможно, бог

2567

В Русском музее открылась выставка «Кузьма Сергеевич Петров-Водкин. К 140-летию со дня рождения». О выставке и особой оптике художника рассказывает Глеб Ершов.

В прошлом году Русский музей показал выставку «Петров-Водкин и художники его круга». Произведения мастера на ней были представлены пунктиром; чтобы продемонстрировать значительность явления школы, каждый ученик которой мог бы быть удостоен персональной выставки, настолько мощным выглядело это созвездие талантов вокруг учителя. Нынешняя выставка, организованная к 140-летию со дня рождения Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина, стала в России первой после более чем 50-летнего перерыва. Фактически это новое открытие художника, чьи работы, кстати, недавно стали своего рода сенсацией на большой выставке в Лондоне, посвященной 100-летию русской революции.

«Купание красного коня» (1912) из Третьяковки (центральная вещь и в творчестве Петрова-Водкина, и на выставке) здесь визави с работой, которой никогда прежде не видела широкая публика, — «Играющие мальчики» (1916). Три мальчика-подростка изображены в борении друг с другом: с преклоненными коленами, сцепившись руками, они пребывают в состоянии притяжения-отталкивания. За рекой на дальнем плане три ангела, пребывающих в мире и благодати. Эта удивительная работа, своего рода неканоническая Троица, написанная в военное время, есть зримое выражение человеческой розни, где нервный импульс неведомой силы готов разорвать сцепленные фигуры. А ведь у художника, работавшего в 1900–1910-х годах над росписями храмов, есть и своя, близкая к канонической, рублевской, «Троица» — акварель с изображением гостеприимства Авраама, с сидящими тремя ангелами за столом вокруг жертвенной чаши.

Вскоре светоносность звучных красок древнерусской иконописи в творчестве Петрова-Водкина будет пропущена через горнило живописи Матисса. Тут все совпало: и возвращение художника из долгого путешествия за границу, куда он отправился из Москвы на велосипеде, и приезд Матисса в Россию по приглашению коллекционера Щукина, только что разместившего у себя дома два его полотна: «Танец» и «Музыка», и выставки расчищенных древних икон, ставшие фактически их новым открытием. Матисс, с восторгом рассматривающий в Москве древние иконы, произнес: «Русские не подозревают, какими художественными богатствами они владеют».

Играющие мальчики. 1911

Очевидно, что, наряду с художниками русского авангарда: Казимиром Малевичем, Павлом Филоновым, Натальей Гончаровой и др., Петров-Водкин был мастером, сумевшим синтезировать наследие древнерусского искусства, сделав его органичной частью своей художественной системы и философии. На выставке философский дар художника — дар планетарного объемного ви́дения — ощущается в полной мере. В автобиографической книге «Пространство Эвклида» Петров-Водкин описывает вдруг открывшийся ему мир как художественное прозрение и преображение. Во время падения с Затоньевского холма в родном Хвалынске для художника «самое головокружительное по захвату было то, что земля оказалась не горизонтальной и Волга держалась, не разливаясь на отвесных округлостях ее массива, и я сам не лежал, а как бы висел на земной стене». Космическое переживание мира определит его ви́дение вещей, и пребывающих на земле, и одновременно парящих или летящих в необъятном пространстве. Это вращающееся сферическое пространство, где двойная оптика — близко-далеко — будет сквозным свойством, позволит Петрову-Водкину создать невероятную телескопическую протяженность от микро- к макромиру, сопрячь разрозненные образы в одну систему координат.

Революцию художник изображает и летящим всадником на красном коне, и в образе петроградской мадонны, и в натюрморте с селедкой, выбирая необходимую интонацию повествования: от патетической до лирической. Новые герои и персонажи появляются в его творчестве в советский период. «После боя» (1923) и «Смерть комиссара» (1928) на свой лад развивают образы Троицы и военной картины «На линии огня» (1916). Это, конечно, романтика революции, неслучайно открытие художника в 1960-х годах совпало с романтизацией революционной эпохи: стоит вспомнить строки Булата Окуджавы «И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной». Повзрослевшие мальчики в комиссарских кожанках возвышенны и тихи, смерть переживается ими как переход в другое время и пространство, когда земля буквально уходит из-под ног и неведомая черта отделяет умершего от живущих.

Смерть комиссара. 1928

Новые люди новой жизни привлекают внимание художника, пристально всматривающегося в них. Петров-Водкин как-то заметил, вернувшись домой из европейских путешествий, что русские лица отличаются своей неправильностью. Лица людей на его картинах обладают высокой степенью типичности: в них, как и в изображаемых художником срезах, складках и обнажениях земных пород, раскрываются сокровенные свойства природы — в данном случае человеческой. С этой точки зрения любопытно рассматривать его эпохальную картину 1937 года «Новоселье», где как раз собраны вместе все типические герои новой жизни. Художнику нравятся лица петроградских рабочих – они светлые и интеллигентные. В этой картине, написанной в год Большого террора, нет прямых отсылок к происходящему в стране, разве что сюжет недвусмысленно говорит сам за себя. Хотя сам художник, публично высказывавшийся об этой работе, говорил, что изобразил 1922 год, вселение в квартиру бывшего банкира или аристократа, сбежавшего за границу. Кроме того, центральная фигура мужчины, сидящего за столом, объединяет два образа: Ленина, восходящий к ранее созданному художником портрету, и Сталина (рабочий изображен с курительной трубкой), что близко лозунгу 1939 года «Сталин — это Ленин сегодня». В позднем Петрове-Водкине, благодаря авторитету его школы, просматриваются черты творчества его учеников, что говорит о важном, стилеобразующем начале искусства художника для ленинградского варианта соцреализма.

В эпилоге выставки — картины «Весна» (1935), с парящими по-шагаловски влюбленными на волжском холме, и «Полдень» (1917), притча о рождении, жизни и смерти человека, рассказанная сквозь ветви яблонь на просвет волжских далей. Обе, несмотря на годы их создания, как будто вне времени — про вечные вопросы бытия, о которых мудрый художник повествует языком своего искусства, открывшего возможность нового ви́дения мира.


Текст: Глеб Ершов

Иллюстрации: Государственный Русский музей. На заглавной иллюстрации — фрагмент картины Кузьмы Петрова-Водкина «Фантазия» (1925)