31 августа 2018

Ксения Перетрухина: «Я уже несколько лет представляюсь как театральный художник»

7S2A8348

Театровед Ника Пархомовская встретилась с театральным художником Ксенией Перетрухиной, «великой и ужасной», смелой, острой и максимально точной.

Имя Ксении Перетрухиной сейчас на слуху даже у тех, кто вообще ничего не знает о современном театре. «Виной» ли тому две «Золотые маски», полученные в 2018-м за работу в драматическом и музыкальном театре, востребованность художницы или высочайшее — несмотря на эту самую востребованность и, как следствие, постоянную занятость — качество всех без исключения работ Перетрухиной, неизвестно. Известно другое: Ксения сначала думает и только потом делает (и иногда при этом говорит). Делает тщательно, взвешивая все варианты, отметая лишние, сомневаясь и пробуя.

Один из недавних её проектов — «Театр зрителя» на ВДНХ — этим летом стал главным хитом московского арт-ландшафта. Модели театра, представленные в разных частях выставки достижений, обновляемой по подобию парка Горького, оказались сильным я-высказыванием не только с эстетической, но и с этической точки зрения. Каждый, кому удалось поучаствовать в тотальной инсталляции от Перетрухиной, так или иначе вынужден был ответить на вопрос, что для него искусство, какой театр он любит и кем себя в нём ощущает. Лично я стала страстной поклонницей «театра для одного зрителя», с единственного стула в котором можно наблюдать за жизнью сотен человек одновременно, хотя многие мои коллеги предпочли социально значимый «горизонтальный театр», где все стулья — и, значит, зрители — равны.

Идея горизонтального, безрежиссёрского, внеиерархического искусства в последнее время чрезвычайно занимает Перетрухину. Вместе с Театром взаимных действий она творит новую реальность, построенную по иным принципам творческого взаимодействия, нежели все мы привыкли. Эти же принципы («творец творцу человек») пытается реализовывать и на поле традиционного, конвенционального театра — с разной степенью успешности, учитывая, насколько косным и неподвижным он может быть. Вероятно, именно поэтому в профессиональной среде Перетрухина снискала репутацию человека жёсткого и принципиального, хотя — скажу по собственному опыту — работать с ней одно удовольствие.

А беседовать и подавно: видно, как в процессе разговора у Перетрухиной рождается мысль, как тут же появляется другая, как они начинают спорить и договариваться между собой. Ксения редко останавливается на первом пришедшем в голову варианте ответа, продолжает искать верные формулировки даже тогда, когда разговор, казалось бы, перешёл на другое или закончен. Говорить с ней можно бесконечно, и столь же бесконечно интересными бывают эти диалоги. Один из них мы и решили опубликовать, чтобы не плодить мифов о художнице Ксении Перетрухиной.

— Ты договорилась о новом проекте. Над чем ты начинаешь думать в первую очередь? С чем работаешь: с пространством, временем или с чем-то ещё?

— Прежде всего я думаю о поводе, чтобы начать работу, — существует ли он. Для меня важнейший критерий состоятельности искусства — есть ли повод раскрыть рот. Если нет, не стоит и продолжать. В режиссёрском театре на этой стадии пытаю режиссёра: он должен сформулировать мысль, с которой я и другие члены коллектива смогут работать.

Определившись с художественным поводом, начинаю думать о пространстве. Сначала организую пространственные реперные точки-впечатления, пока не возникает ощущение, что всего достаточно. Так Уорхол описывал создание картины: «Я смотрю на картину, она просит жёлтого, я мажу ее жёлтым и снова смотрю, она просит синего, и я мажу синим. И так пока картина не перестанет просить». Я придумываю состояния пространства, пока оно не «перестаёт просить». Каждый раз пытаюсь найти глобальное пространственное решение; если удаётся, то это всегда лучше, чем несколько мелких, — количество не переходит автоматически в качество впечатления; по моему наблюдению, одно глобальное решение всегда художественно дороже. После этого начинаю думать про время и партитуру проживания пространства зрителем.

— Ты один из апологетов театра взаимных действий. Как ты организуешь взаимодействие со зрителями? Какую реакцию хочешь получить — и интересно ли тебе работать со спонтанным зрительским восприятием? 

— Это самый актуальный для меня сегодня вопрос: чего мы ждём от зрителя? Смещая акцент с результативности на процессуальность, растворяя границу между сценой и залом, расшатывая традиционную наблюдательную позицию, предоставляя зрителю дополнительные степени свободы, мы вышибаем табуретку не только из-под зрителя, но и из-под самих себя. Отказавшись от иерархических взаимоотношений, стоя на одной плоскости, обе стороны не знают, как себя вести и чего друг от друга ждать.

Художник зачастую провоцирует зрителя на нестандартные проявления, не зная потом, что с ними делать. Происходит осмысление свободы с двух сторон: создатели, предлагая зрителю свободу, не вполне ясно понимают, что именно они предлагают, а зритель не вполне понимает, что с ней делать, — и это такой обоюдоважный процесс понимания. Обе стороны сегодня в растерянности, и это очень неплохо. Возможно, удастся выйти на некий новый тип коммуникации. Но даже если результатом сегодняшних экспериментов в области процессуального и горизонтального искусства станет возвращение к традиционному типу взаимоотношений, это будет выбор, решение, принятое добровольно и с осознанием возможной альтернативы.

— Что обязательно должно быть в проекте, чтобы он тебя заинтересовал? 

— Интересная стартовая мысль, социально значимое высказывание, исследование языка. Или, если проект делают мои друзья из «Группы юбилейного года», что угодно, поскольку тут я могу присоединиться не глядя.

— У нас принято говорить про театр художника. А ты себя относишь к этому направлению? И вообще к какому-то направлению?

— К театру художника себя не отношу точно. Возможно, потому, что я просто неправильно определяю театр художника. В моём представлении театр художника — это театр, где массовая доля визуальной части доминирует над словесной. Такая книжка, где много иллюстраций и мало текста. И изюминка, харизма спектакля именно в этой увеличенной доле визуальной части. В таком театре художник — главный, то есть, выражаясь словами комиссара Лисовского, художник является финальным месседжмейкером, он «автор», и его имя крупными буквами набрано на афише.

Как мне кажется, я пытаюсь делать другое. Я не главный месседжмейкер; когда работаю в режиссёрском театре — работаю с чужой стартовой мыслью. То, что я предлагаю в качестве художественного решения, может быть в визуальном отношении очень скудным. Может и не быть, не в этом суть. Для меня важны не массовая доля визуальной части в спектакле и не главенствующая роль художника, а пересмотр самого представления о том, что делает художник в театре, пересмотр понимания материального мира в театре и, как следствие, в реальности, взаимоотношения человека и материального мира, предмета, цивилизация в аспекте производства материального мира. Всё это не наступает на пятки ни режиссуре, ни слову.

— Разумеется, ты художник в широком, в том числе бойсовском, смысле слова. Считаешь ли ты себя художником в узком смысле слова? Рисуешь ли ты? Хочешь ли персональную выставку? Какие у тебя отношения с собственной профессией и профессиональной идентичностью?

— Думаю, больше нет художников в узком смысле слова… Я не рисую, совсем не умею рисовать, даже человечка. В какой-то момент, в начале моей театральной деятельности, это было значимо для меня — и как существенный минус, и как существенный плюс. Я чувствовала, что всё время ударяюсь о края возможностей, и приходилось что-то придумывать, искать нестандартный выход. Это был скорее плюс. Я не умела сама делать эскизы, и их за меня делал мой друг — как в стихотворении «Как хорошо уметь читать!», а мне притом было ужасно неудобно зависеть от кого-то, просить. Я очень неуверенно чувствовала себя в общении с цехами, с постановочной частью: мне всё время казалось, что я чего-то важного не знаю. Сейчас отсутствие профессионального образования компенсируется опытом.

Касательно профессиональной идентичности: я уже несколько лет представляюсь как театральный художник. До прихода в театр позиционировала себя как художник (современного искусства), это было делом моей жизни, и первые годы в театре я продолжала идентифицировать себя с совриском. Потом некоторое время во мне существовало две художественных личности: для современного искусства и для театра. Они были довольно разные, и это, в общем, дискредитировало мою художественную состоятельность. Тогда я приняла очень сложное решение — перестать быть художником. В 2013 году у меня прошла персональная выставка в ММОМА на Тверском «Репетиция свободы», где я выступала как художник совриска, осмысляющий свой театральный опыт. Для меня это был этапный момент, соединение важных, разрозненных частей моего опыта. С тех пор был ещё ряд художественных опытов в совриске, где я апроприирую накопленный театральный опыт («С полки на полку» в Пушкинском музее, «Театр зрителя» на ВДНХ).

— В последнее время много слышала от тебя о твоём интересе к опере. Что тебя в ней привлекает, и почему?

— В опере другие взаимоотношения пространства и визуального ряда с общим телом произведения, другая система условности, другие возможности. Ну и главное — там поют. Когда ставишь оперу, тебе её всё время надо слушать — это потрясающе. Опера ближе к математике, в ней больше искусства как искусственного, больше возможностей для перфекционизма. В опере больше условий, которые надо соблюсти, что опять же сближает её с математикой, интеллектуальной игрой с заданными правилами. Всё это звучит очень по-неофитски, но так оно и есть, поскольку здесь я очарованный неофит: на моём счету пока всего три оперных постановки — и сейчас я занимаюсь четвёртой.

— Ты регулярно читаешь публичные лекции для непрофессионалов, а заняться педагогикой тебе не хочется? Найти единомышленников, вырастить последователей, набрать свой курс?

— Я, наверное, или вовсе не педагог, или ещё не доросла до серьёзной педагогики. У меня есть амбиции сделать авторский курс лекций о работе художника в сегодняшнем театре и читать его, но это ближе к научной работе, чем к педагогической. Делиться открытиями и набрать курс студентов — совсем не одно и то же. В первом случае объект — театр, а во втором — человек. Идеальный педагог для меня — Брусникин, с огромным жизненным и профессиональным опытом, он был развёрнут к человеку — и через человека, через своих студентов, воспринимая их как своих детей, создавал, реформировал театр. Меня же пока можно только выставлять на обозрение им как любопытную зверюшку. А авторские лекции я, конечно, могу читать; пока накопилось материала на четыре с хвостиком. В перспективе хочу сделать курс из 9–12 лекций — как хороший сериал HBO.


Текст: Ника Пархомовская

Заглавная иллюстрация: Ксения Перетрухина. Фото: Владимир Аверин