18 июня 2018

Мария Элькина: «Петербург — это некоторое количество замыслов»

facade_for_rw

В Манеже открывается выставка «Петербург-2103», посвященная настоящему, прошлому и будущему города. Редактор Masters Journal побеседовал с куратором проекта, архитектурным критиком Марией Элькиной, о том, что не так с Петербургом сегодня и каким он однажды может стать.

— Из чего выросла выставка «Петербург-2103»?

— Я довольно давно занимаюсь архитектурной критикой, ищу ответы на вопросы о том, что происходит с городом, как он меняется. Со временем мне стало совершенно очевидно, что в Петербурге очень много говорят про архитектуру, про отдельные здания, причем в довольно специфическом, фольклорно-краеведческом ключе: где какие барельефы, что и когда построили, кто где жил, а вот о петербургском градостроительстве мы сегодня размышляем очень мало, не пишем и не говорим о нем. Мы перестали думать про город так, как о нем думали те, кому удавалось сделать здесь что-то хорошее, и, думаю, именно поэтому мы сейчас не решаем его проблемы.

Петербург — город глобальный, в первую очередь с точки зрения градостроительства. Архитектура, которую мы так много обсуждаем, здесь парадоксальным образом глубоко вторична, за редкими исключениями. Поэтому мне очень хотелось перевести разговоры о Петербурге в новое русло: пока мы дискутируем о том, классическая у нас архитектура или не классическая, мы теряем необходимую городу оптику, способность оценивать его масштаб, задачи и потребности.

В какой-то момент ко мне обратился Университет ИТМО с предложением сделать выставку про будущее городов, про новые технологии в градостроительстве. Но делать выставку про абстрактные города не очень интересно, и мы решили наконец-то сделать выставку об истории Петербурга. Я рада тому, что этот проект случился.

— То есть в Петербурге нет какой-то современной урбанистики, условной «Стрелки», которая занималась бы осмыслением городской повестки?

— «Стрелка» — это глобальный бизнес-проект, вложения в который сейчас окупаются через госконтракты. В Петербурге нет таких денег и поэтому возможности для «Стрелки» нет. У нас есть НИПЦ Генплана, есть Институт территориального развития, но по сути это технические инстанции, они не рефлексируют. Субъект, которому было бы стратегически интересно заниматься городом, у нас сейчас отсутствует. Все хотят пересидеть сегодняшний день, дожить до конца срока, получить заказ на строительство, а для того чтобы происходило развитие, очень важна чья-то воля. Да, нам все время говорят про изменения снизу, но вообще-то воля сверху тоже нужна, тем более для такого города, как Петербург.

Вопрос в том, кто в нашем случае может стать агентом изменений. Я не знаю ответа на этот вопрос, но знаю, что начать правильно расставлять приоритеты в общественной дискуссии — уже очень много.

— На выставке вы исследуете город в разных хронологических измерениях. По какому принципу устроена экспозиция?

— Мы хотели рассказать о том, что такое Петербург, каким он был, во что превратился сейчас и каким может стать. К этой идее нужны были ключи. Как, например, рассказывать о прошлом? Хронологически? Очень скучно: это мы помним по учебникам, которые бросали читать, сталкиваясь с бесконечным «В таком-то году был создан такой-то план, а в таком-то — построено такое-то здание…».

Что есть, в сущности, Петербург? Петербург — это некоторое количество замыслов. И потому мы решили представить историю города через лейтмотивы, идеи, которые определяли его развитие в разные исторические периоды. И рассказать о людях, которым принадлежали эти замыслы. Мы часто говорим, что Петербург— город не для людей. Не буду рассуждать, правда это или неправда, но Петербург, конечно, продукт человеческой воли, и исключить из него человека невозможно.

Например, Петр I был стратегом, и ему удалось заложить в Петербург то, что здесь реализовывалось все последующие 150 лет. Это был невероятно мощный импульс, который дал городу человек без профильного образования. А вот во второй половине XIX века Петербург был ненавидимым городом — никому бы, как сейчас, не пришло в голову его любить. Он был бедным, причем его бедность была совершенно другого, не нашего времени, качества — она сопровождалась отсутствием медицины, высокой смертностью, ощущением безнадежности. Главный герой этого города — маленький человек, которым больше не управляют императоры: историю его жизни определяет процесс урбанизации.

— В блоке, посвященном настоящему города, данный принцип меняется?

— Очевидно, что представить современный Петербург на выставке должен был фотограф. Мне хотелось исключить здесь момент социальной критики; когда мы критикуем — мы возмущаемся, негодуем… в общем, переживаем какую-то эмоцию, которая мешает нам анализировать. А для того чтобы что-то в городе трезво осмыслить, нужна дистанция, отстранение, даже эстетизация. Поэтому нам очень повезло, когда мой старинный приятель Александр Гронский согласился в этом проекте поучаствовать. Кто-то может не согласиться с тем, как Гронский показывает сегодняшний неидеальный Петербург (он умеет фотографировать так, что ты все равно хочешь оказаться в том месте, которое попало в кадр), но полагаю, это очень полезно.

SONY DSC

— А разговор про будущее?

— Это было самое сложное. Мы решили сделать проект на грани профессиональной архитектуры, урбанистики и художественного высказывания. С одной стороны, мы размышляем о городе немного в проектной логике, с другой — ищем парадоксальные художественные решения злободневных городских проблем. Этот блок выставки мы назвали Visions, «Видения».

Первая часть блока — это большая инсталляция исследовательского бюро Вини Мааса, The Why Factory, которое попробовало описать Петербург в 2103 году. Они посчитали, сколько здесь должно быть недвижимости, и придумали, как здания одной своей формой могли бы решать какие-то насущные задачи. Например, для того чтобы соединить между собой удаленные части города и добавить жилую площадь, The Why Factory придумали здания в форме мостов — они называются connectors. А есть, например, здания-трибуны, которые решают проблему видов, каковые в Петербурге всегда хотят сохранять. Или такие подушки, на которые в центре города можно «поставить» исторические здания: благодаря этому и наследие будет цело, и дополнительные квадратные метры появятся. Это, конечно, немного провокация, поскольку в какой-то момент в их проекте на Дворцовой площади появляется небоскреб, но провокация, помогающая освежить взгляд на город. Мы настолько привыкли к Дворцовой, что нам нужно увидеть ее и под таким углом. Может быть, благодаря этому мы, например, решимся когда-нибудь посадить на площади газон, и это будет большой прорыв, поскольку она сейчас похожа на плац: не очень понятно, кому и для чего он нужен.

— Как вы относитесь к этой провокации?

— Вообще, урбанистика и градостроительство развиваются так, что сегодня ты лунатик с этими своими connectors, а через 10 лет твои идеи могут стать ну очень востребованными. Думаю, у Петербурга сейчас нет другого пути, кроме как искать радикальный футуристический выход из текущей ситуации. Если все время пытаться догнать мир, начинаешь только больше отставать — это почти математический закон. Дабы выбраться из своих инфраструктурных проблем, мы должны совершить какой-то квантовый скачок, сказать себе: мы перестаем пользоваться тем, что было актуально 30 лет назад, и переходим к тому, что будет через 20 лет.

— Но в Петербурге обычно не одобряют резких изменений…

— Конечно, мы относимся к теме «новое — старое» очень болезненно. Петербург, например, страшно дергается от любых попыток сделать что-то в историческом центре, и это плохо, поскольку нам надо придумывать, как жить в центре дальше. Как сделать так, чтобы здесь появилась зелень, которой городу очень не хватает, как строить на границах с историческим центром, как реконструировать те дома, которые рушатся, и надо ли их реконструировать: все эти вопросы требуют обсуждения, но нам мешает определенное культурное табу. Я бы сказала, что здесь немножко как с сексом: когда общество табуирует эту тему и перестает ее обсуждать, все становится плохо, растет число число венерических заболеваний и ранних беременностей, подростки стремятся вступить в половые отношения как можно раньше, хотя вот в Голландии, где про секс школьникам рассказывают со второго класса, они впоследствии начинают заниматься им лет в 18, нездоровый интерес теряется. Так что пока мы не преодолеем болезненность в разговорах о центре, пока не отрезвеем и не станем конструктивными, мы не сможем сделать его лучше.
На выставке, кстати, есть работа, посвященная этой теме, — инсталляция много построившего в Петербурге архитектора Сергея Чобана «Размышления о вторжении в исторический центр». В ней используются гравюры Пиранези из личной коллекции архитектора: большая щедрость и смелость с его стороны, потому что гравюры после этого уже никогда не будут прежними.

— Помимо центра, у Петербурга есть и очень проблемная периферия, состоящая из бесконечных гигантских многоэтажек — довольно жутковатых, если честно.

— О периферии размышляет бюро «Космос»: пожалуй, самые успешные российские архитекторы своего поколения. Они говорят о том, что наши окраины могут быть преобразованы не через архитектуру, а через изменение правил жизни: представляют условное Кудрово как некое государство в государстве, отменяют там какую-то часть привычных городских законов и показывают, каким в результате может стать район. Это, с одной стороны, художественная гипербола, а с другой — изменить правила, регулирующие строительство на окраинах, действительно важнее, чем приглашать известных архитекторов проектировать подобные районы. Сейчас ведь проблема прежде всего в предпосылках, из которых окраинная архитектура рождается: нам не хватает дешевого жилья, город все время экономит на инфраструктуре, ипотека дорогая и т. д. Нужно понимать, что с этим необходимо как-то работать, чуда не произойдет.

Фото: Александр Гронский

— Кажется, вы перечислили несколько важных неврозов, от которых страдает город. Что еще, на ваш взгляд, мешает Петербургу жить?

— У Петербурга искажено восприятие самого себя и мира вокруг. Мы считаем, что прекрасный старый центр — это и есть Петербург, а все остальное — недоразумение. Можно называть это «неврозом», «психозом» или «галлюцинацией»; последнее слово, пожалуй, будет точнее всего. Да, старый центр есть, но мы не имеем к нему непосредственного отношения, мы его населяем. А вот то, что растет за пределами центра, — город, который мы создаем. И если мы этого не осознаем, галлюцинации могут нас погубить.

Еще Петербург не очень понимает на самом деле, русский он город или европейский. Сейчас, когда общество стремится к тому, чтобы разбивать лоб в молитве, Петербург переживает очень болезненный период. Город был создан с целью европеизации России, и, отказавшись от этой части своей идентичности, он разрушит сам себя. Думаю, это глобальная дилемма, из которой Петербургу предстоит в ближайшие десятилетия как-то выйти: или стать центром новой европеизации, или, может быть, получить больше политических возможностей, чтобы создавать некие правила игры внутри города.

— Принципы европеизации за последние 300 лет как-то изменились?

— Европеизация сейчас, на мой взгляд, — это примерно то же самое, что и в 1703 году. Петр привез в Россию европейское градостроительство, европейскую культуру и экономику, европейское образование. Это, с одной стороны, заимствование: мы приглашаем к себе архитекторов и профессоров, пытаемся интегрироваться в мировой контекст каким-то здоровым образом; а с другой стороны, освоив международный инструментарий, сами довольно быстро становимся источником для других стран, начинаем экспортировать. Но в последнее время мы вновь возвращаемся к изолированности. Хорошо это или плохо, я не знаю. Стремление к изоляции нельзя осуждать — это, в принципе, позиция. Были же философы, которые жили в пещерах.

Другое дело, что когда живешь в пещере довольно долго, бывает сложно понять, философ ты или дикарь. В современном глобальном мире быть изолированным очень опасно: и культура и экономика сейчас завязаны на коммуникации.

— Изоляция как-то сказывается на принципах градостроительства?

— В чем, среди прочего, заключалось насилие Петра? Он заставил всех жить фасадом к красной линии (граница частного земельного участка. — Примеч. ред.), а русское градостроительство — оно во многом было про изолированность, которая в принципе свойственна нашей культуре. Люди не хотели демонстрировать другим людям фасад, у них на красной линии был забор, за забором двор, а в глубине двора стоял домик, и никто не видел, чем они у себя там занимаются. Но интересно, кстати, что Петербург тоже не предполагает полной открытости, она здесь немного иллюзорна: фасад, конечно, есть, однако есть и двор-колодец, а во дворе немного другая жизнь происходит. Видимо, подобный компромиссный вариант для нас более приемлем.

Если же говорить про сегодняшний день, то нельзя не сказать, что такие области нашего профессионального знания, как архитектура и градостроительство, очень плохо интегрированы в общемировой контекст.

— Вы говорили о разнице между взглядом на Петербург сквозь призму архитектуры и с позиций градостроительства. Значительна ли дистанция между этими точками зрения в принципе?

— На самом деле градостроительство и архитектуру сложно отделить друг от друга, они очень-очень тесно переплетены. Архитектура говорит с нами на языке одного здания, градостроительство — на языке города как огромной системы. Здание вне градостроительного контекста очень редко имеет смысл: когда мы придумали модернистские блочные дома, архитектуру, равнодушную к контексту, всем страшно не понравилось. А градостроительство, понимаемое исключительно функционально, — невозможно. Города становятся прекрасными, простите за некоторую тавтологию, именно тогда, когда в них есть прекрасное. Мы можем говорить, что хороший город — это город, где много людей на улицах, открытые первые этажи, такая-то плотность населения, столько-то коммуникаций, столько-то детских садиков, столько-то школ, но на самом деле это будет не хороший, а просто удобный город. Красивый же город, вдохновляющий город, город, в котором хочется жить, о котором хочется писать книги, — это всегда город с очень мощной художественной составляющей, поэтому разделять архитектуру и градостроительство вредно.

Вообще, у меня есть стратегический оптимизм, я верю, что Петербург вернет себе тот статус культурного, экономического и образовательного центра, в качестве которого он был создан, продолжит строить красивые дома, что-то делать со своими проблемами. Просто иногда ему нужно немного помочь.


Текст: Александра Воробьева

Фото: UNIQUEPR