18 августа 2018

Мюнхенский оперный фестиваль — 2018

Парсифаль. Мюнхенский оперный фестиваль. 2018 © Ruth Walz

Мюнхенский оперный фестиваль, продолжавшийся более месяца, завершился на кульминации, показом двух фестивальных премьер, между которыми вклинился относительно свежий, нынешнего сезона спектакль Франка Касторфа по опере Яначека «Из мёртвого дома». О главном событии фестиваля — постановке «Парсифаля» — рассказывает музыкальный критик Гюляра Садых-заде.

Лето в Мюнхене и его окрестностях отмечено разнообразными фестивалями. На центральной площади Одеонсплац, прямо в арке Полководцев, выступают два городских оркестра: «Мюнхенские филармоники» и оркестр Баварского радио. Неподалёку от Мюнхена, в старинном монастыре Андекс, проходит Фестиваль Карла Орфа, в Гармише — Фестиваль Рихарда Штрауса. На расстоянии часа езды, на островах озера Кимзее, — фестиваль «Херренкимзее»; между Мюнхеном и Зальцбургом, в городке Бад-Айблинге, — оперный фестиваль.

Но центральное событие, которого с нетерпением ждут мюнхенские меломаны, — это грандиозный, длящийся пять недель Мюнхенский оперный фестиваль. По мировой известности он реально конкурирует с Фестивалем Вагнера в Байройте. А по качеству оперной продукции, пожалуй, превосходит его.

Главная приманка, влекущая опероманов в Мюнхен, — это, прежде всего, абсолютно звёздный каст. В Мюнхене не выбирают на постановку «лучшее из возможного»; дирекция Баварской оперы может позволить себе самое лучшее. В Мюнхен приглашают именитых постановщиков, знаменитых дирижёров и певцов: crème de la crème мировой оперной элиты. На фестивале регулярно выступают Йонас Кауфман, Рене Папе, Томас Хэмпсон, Нина Штемме, Вольфганг Кох, Аня Хартерос… список можно продолжать до бесконечности.

И потому важнейшим сюжетом фестивальной программы становится цикл Liederabend’ов, на которых с камерными программами выступают выдающиеся певцы. К примеру, в этом году такой чести удостоились Эдита Груберова, Красимира Стоянова, Аня Хартерос, Элизабет Кульман, Кристиан Герхайер и Гюнтер Гроссбёк.

Фестивальная модель в Мюнхене относительно проста. Костяк программы складывается из пары десятков оперных спектаклей, идущих в репертуаре театра, к которым добавляется парочка фестивальных премьер. В нынешнем году это были героико-комическая опера Гайдна «Роланд-паладин» в дерзкой и остроумной постановке Алекса Раниша и «Парсифаль», поставленный Пьером Оди / Георгом Базелицем.

Заняв кресло интенданта 10 лет тому назад, Николаус Бахлер добавил в афишу толику балетных спектаклей и расширил концертную составляющую. В миниатюрном Театре Кювийе, что расположен неподалёку от здания оперы, прошла серия квартетных вечеров. Но главным ньюсмейкером фестиваля, бесспорно, стал Кирилл Петренко — нынешний Generalmusikdirektor Баварской оперы. Его по праву считают одним из лучших дирижёров мира; не зря оркестр Берлинской филармонии избрал его в качестве преемника Саймона Рэттла.

К своим обязанностям главного дирижёра «Берлинских филармоников» Петренко приступит в 2021 году. А на нынешнем фестивале он продирижировал тетралогией «Кольцо нибелунга»; билеты на эти спектакли было не достать никакими силами. А ещё — «Триптихом» Пуччини и «Парсифалем»; его прочтение вагнеровской партитуры стало одним из глубочайших музыкальных переживаний, когда-либо случавшихся в моей жизни.

Парсифаль. Мюнхенский оперный фестиваль. 2018. © Ruth Walz

«Парсифаль»: в чащобе чёрного леса 

Георг Базелиц, 80-летний немецкий художник-экспрессионист, безапелляционно и мощно определил настроение и тёмную ауру спектакля. Функция режиссёра-постановщика Пьера Оди оказалась второстепенной: он явно подпал под обаяние визуального решения Базелица. Благословенная гора Монсальват — заповедное место, где хранится святой Грааль, — у художника превратилась в мир безблагодатный, погружённый в беспросветную черноту. Мир, в котором даже деревья кажутся враждебными всему живому.

В этом живописном решении был свой резон, ведь Амфортас, поддавшись соблазну плоти, оказался бессилен перед злыми чарами Клингзора: он был ранен и потерял священное копьё. И тем нарушил благословенную герметичность, целокупность святого мира рыцарей Грааля. Теперь в боку Амфортаса зияет незаживающая рана, из которой истекает в дольний мир его грязная, заражённая грехом кровь.

В первом акте ведьминский лес источает явственную угрозу: в нём нет ни одного белого пятнышка. Разве что белеют кости какого-то неведомого чудища, под хребтом которого, в куче тряпья, спит Кундри — загадочное существо, женщина-перевёртыш, меняющая обличья помимо своей воли. Чёрные ёлки тянут руки-ветви к спящим на голой земле рыцарям Грааля; мрачный постапокалиптический мир после мирового пожара, который, вероятно, пожрал всё живое.

Посреди угольно-чёрного леса, у пылающего костра, сидел Гурнеманц (Рене Папе). Позади него возвышался чёрный вигвам, сложенный из корявых, обугленных стволов. Судя по всему, в нём и хранился священный сосуд — кубок Грааля. Внутрь вигвама с усилием протиснулся страждущий Амфортас (Кристиан Герхайер) в грязно-белых одеждах, готовясь совершить Евхаристию.

Постановщики спектакля развивали и всячески акцентировали тему бренности, тления и старения, снова и снова крупным планом показывая складки дряблой, сморщенной плоти. Мужской хор был облачён в раскрашенные комбинезоны, имитирующие живое тело, со всеми его отталкивающими несовершенствами. Рыцари скидывали с себя тяжёлые, объёмные чёрные одеяния, готовясь к Евхаристии, — словно желали впитать благодать, исходящую от Грааля, всем телом. Девы-цветы во втором акте, размалёванные как дешёвые проститутки, сбрасывали полупрозрачные плащи, демонстрируя целлюлитные бёдра, отвислые зады и болтающиеся тряпочки грудей.

Важным инструментом визуального воздействия стали три суперзанавеса, меняющиеся перед каждым актом. На первом — четыре безголовых мужских тела лежали на схематично обозначенных кроватях. Это были наброски, эскизы, нарисованные нервным штрихом и укрупнённые до размера театрального занавеса; трепещущие рваные линии, зеленоватые рефлексы тел. Перед вторым актом безголовые фигуры, подвешенные вверх ногами, казались чуть стройнее: похоже, для акта с девами-цветами Базелиц нарисовал женские тела.

Перед третьим актом обрюзгшие мужские тела на занавесе, чёрные ёлки и вигвам, сделанные из мягких, складывающихся материалов, оказались подвешены к колосникам вверх ногами. То есть Парсифаль, обретя благодать после мучительных скитаний, вернулся в мир антиподов. Эта визуальная перверсия указывала на то, что мир уже не будет прежним. Копьё, в виде тонкого креста-шпаги, наконец-то присоединилось к кубку, Амфортас был исцелён и низложен, а Кундри — рыжеволосая дикарка в первом акте и соблазнительная волоокая блондинка во втором — превратилась в скромную, смиренную и бессловесную монашку с коротко остриженными каштановыми волосами.

В спектакле пел фантастически сильный состав солистов. Йонас Кауфман впервые попробовал себя в партии простеца Парсифаля. Его партнёрами стали Рене Папе — лучший Гурнеманц, какого только можно себе представить, и неистовая Нина Штемме — Кундри. Добавим к тому Кристиана Герхайера (Амфортас) и Вольфганга Коха (Клингзор); поистине dream cast, более качественного певческого ансамбля и представить себе нельзя.

Парсифаль. Мюнхенский оперный фестиваль. 2018. © Ruth Walz

Дирижировал Кирилл Петренко; его мягкие, пластичные маленькие руки струили музыкальную благодать. Легко и светло, как Божья милость, отзвучало Вступление; плавные переходы от невесомых звучностей divisi струнных к оплотневшим хоралам меди и обратно, к истаивающим, воспаряющим звукам… Это было настоящее волшебство. И оно творилось в оркестровой яме Баварской оперы.

Казалось, дирижер нашёл в вагнеровской партитуре сердцевину — оазис гармонического покоя, лучезарного дления, музыкальный Грааль, источающий жалость и сострадание ко всему человечеству, — и оттуда, из этого оазиса чистоты и покоя, посылал импульсы тварному миру.

Партитура «Парсифаля» игралась легко, прозрачно и перфектно: по звуку, рельефу фактурных слоёв, темпам. Огромные, томительные паузы подчёркивали значение важных слов; выдерживался большой, пафосный стиль; разворачивались фразы широкого дыхания — но не тяжёлые, а лёгкие, как перо голубя. Невозможно забыть, какой глубины пауза повисла после отчаянного вскрика Кундри–Штемме «Ich sah ihn – ihn – und… lachte!» — «Смеялась!» (по сюжету Кундри вспоминает, как насмехалась над Иисусом, распятым на кресте) — казалось, будто под ногами разверзлась бездна.

Петренко вздымал звуковые волны до небес, не теряя при этом ни грана ясности и отчётливости, ни разу не сбившись на крик и чрезмерность. Его кульминации расширялись до бесконечности, свидетельствуя о небывалом трансцендентном присутствии.

Смысл и пафос мюнхенской постановки «Парсифаля» рождались в сопряжении прозрачного, светоносного музыкального тока и тревожащего, экспрессивного визуального ряда, созданного Георгом Базелицем. В этом сопряжении интерпретаций, разности взглядов двух крупных артистических индивидуальностей на дух и суть вагнеровского шедевра — рождалась трудная правда о несовершенстве человека, об отягощающем бремени плоти, о тленности человеческой оболочки. И о долге каждого человека преобразиться, стать другим, изменив своё отношение к ближнему и дальнему, к себе и миру, и тем спастись, перейдя в иное, вневременное измерение. Туда, где «пространством время стало».


Текст: Гюляра Садых-заде

Заглавная иллюстрация: «Парсифаль». Мюнхенский оперный фестиваль. 2018. © Ruth Walz