11 июня 2018

Неделя МАММ в Masters. Ольга Свиблова — о коллекционировании как жизненной стратегии

Kuznetsov031

Ольга Свиблова — одна из самых влиятельных фигур в современном российском искусстве, директор московского Мультимедиа Арт Музея (МАММ), куратор и коллекционер — выступила в школе Masters 25 мая с лекцией «Коллекционирование как жизненная стратегия. Специфика медиаарт-коллекций сегодня». Редакция Masters Journal побывала на лекции и составила ее краткий конспект.

О коллекционировании, коллекционерах, русских в Louis Vuitton и моде на искусство

Есть люди, которые приглашают дизайнера сделать квартиру, а есть те, которые будут устраивать дом самостоятельно. И есть две главные стратегии коллекционирования. Первая: люди понимают, что им нужно иметь искусство, как нужно иметь хорошо устроенный дом, — и приглашают куратора, который им помогает. Вторая: люди понимают искусство сами.

Человек меняется, меняется его жизнь. Я вот до сих пор не представляю, как можно въехать в дом, который тебе кто-то сделал: зеркало повесил, книги поставил, искусство положил… Я же расту! А дом, получается, мне дали, и он для меня — как испанский сапожок. Но некоторым такое удобно, и в этом нет ничего плохого. Люди, приглашающие кураторов, нередко собирают хорошие коллекции.

Коллекционирование — это страсть: «Я вчера был на аукционе, а он схватил, а я перебил…» Но страсть все-таки созидательная: во-первых, ты живешь тем, что тебе нравится; во-вторых, твоя страсть становится инвестиционным инструментом.

Еще коллекционирование — это способ самопрезентации. Каждый человек, особенно тот, у кого есть деньги и власть, хочет как-то выделяться, хочет, чтобы на него обратили внимание. Это желание проявляется в том, как выглядят наши квартиры, в том, как мы одеты; но можно мериться яхтами, а можно сражаться коллекциями.

Пино (Франсуа Пино, миллиардер, один из крупнейших французских коллекционеров. — Примеч. ред.) побывал у каждого из художников, которых он покупал, в мастерской. У него, безусловно, есть консультант, но он не делает закупки, пока не сходит к художнику сам. Для него коллекционирование — это способ жизни, точно так же, как оно было способом жизни для Щукина и Морозова.

Морозов и Щукин — купеческие дети. В их коллекционировании был конфликт поколений, были старорежимные родители против молодежи, которую они выучили на свою голову. Когда мы привозим в Париж коллекцию Щукина и вся Франция говорит: «Русские приехали! Русские в Louis Vuitton!» — это же не русские, а один талантливый молодой дурак, которого родители отпустили за границу с деньгами, и он эти деньги потратил.

Чутье, способность уловить smell of future — вот что делает коллекционера.

Коллекция — как ребенок: может быть гениальной, а может быть просто коллекцией.

Обычно первые коллекционеры — это друзья художников. И еще — врачи.

В 2014 году мы сделали выставку работ из частного собрания Филиппа Коэна. Он — стоматолог, очень любил искусство и работал в Париже, где лечил зубы многим художникам и благодаря этому собрал прекрасную коллекцию. Правда, теперь художникам негде лечиться: страсть Коэна увела его в Тель-Авив, он сейчас глава аукционного дома Artcurial.

В СССР коллекционирование, конечно, было. Просто рынок был черный, и в целом это была криминальная деятельность.

У настоящих советских коллекционеров в 1980-х годах часто не было денег, но была любовь к искусству. Например, Талочкин был фотографом и делал слайды, необходимые художникам, а они ему дарили работы — такой натуральный обмен.

В конце 1980-х у нас появилось представление о валюте и ее курсах. Я о них узнала поздно, и это была большая беда: когда в Финляндии мне в первый раз заплатили гонорар, я даже не знала, большой он или маленький. Я просто спустилась в магазин и, как Санта-Клаус, накупила всем подарки. Потом, года через три-четыре, я узнала, что Финляндия — самая дорогая страна и что я была в самом дорогом магазине. Но люди, у которых было больше здравого смысла, начали думать, как бы перевести рубли во что-нибудь другое, — и стали покупать искусство.

Неофициальное советское искусство в конце 1980-х легализовалось благодаря огромному спросу на международном рынке. Началась перестройка, страна открывалась, всем хотелось узнать, какой у нас инвестиционный климат, поэтому продавалось все: и шедевры, и вообще непонятно что. Но в начале 1990-х в нашей истории наступил сложный момент, а в Европе — экономический кризис. Настоящее коллекционирование возникло в России где-то в начале 2000-х. К этому моменту у людей уже появились какие-то состояния — и они смогли позволить себе, обзаведясь домиком, садиком, фонтаном, машиной, пойти к художнику.

Я помню, как в 2007 году невозможно было ходить по домам моих друзей, потому что у каждого висел Дэмиен Хёрст.

Однажды в Майами я сидела на террасе с очень приличными людьми, и вдруг один из них говорит: «Я сегодня взял Капура. Три лимона». А другой отвечает: «Ну я дурак — я три месяца назад взял за шесть!» Если бы этот разговор не происходил на моих глазах, я бы решила, что это анекдот. Но они оба были очень довольны: если у тебя Капур за шесть, значит, твой Капур лучше, а если ты вообще без Капура — ты куда? В какое общество?

Мода на искусство — это не смешно, это жизнь. А к жизни надо относиться с пониманием.

О художниках, конкуренции в искусстве, Малевиче и чиновниках от культуры

Художник — это самая ужасная и самая прекрасная профессия.

Большинство художников становятся нормальными ремесленниками. Считается, что если кто-то работает в банке, кто-то работает на заводе, кто-то запускает ракеты в космос — вот у них работа, а у художника — творчество. Но это миф.

Арт-колледжей и выпускников арт-колледжей сейчас слишком много. Хорошо, если хотя бы кому-то из них удается реализовать себя в профессии: многие уходят в сферу услуг, в бизнес, в медиа, еще куда-то. Но в целом такое перепроизводство идет искусству на пользу. Потому что возникает возможность выбора, возникает конкуренция.

Конкуренция — это очень важно. Русский авангард, Родченко, Малевич, Татлин — они же все боролись между собой. У нас в МАММ самая большая фотографическая коллекция Родченко в мире, и радостно, конечно, что он стал великим фотографом, но мне ужасно жалко, что он перестал рисовать. Поскольку живописные произведения Родченко — потрясающие. Лучшие из них созданы тогда, когда Родченко работает параллельно с Малевичем: они были как два быка на корриде, «Черное на черном» против «Белого на белом». В финале этого противостояния Родченко переключился на фотографию, но такие столкновения художников — это жизнь, жизнь, которая строится вокруг вопроса What does it mean — art?

Идеи, как известно, носятся в воздухе, но не всем художникам удается их поймать и придать им форму.

Визуальная сила — очень важное качество произведения. Это то, что захватывает наше внимание, а за внимание сейчас идет самая большая битва.

У русского авангарда была визуальная сила. В «Черном квадрате» Малевича многие пытались увидеть банальный дизайн, но «Черный квадрат» неотделим от метафизики.

Сегодня мы живем в новой визуальной схеме и как-то осознали, что кубики-квадратики, супрематизм стал нашей родной средой обитания. Вопрос «Почему “Черный квадрат” — это хорошо или плохо?» задают немногие люди; правда, в их числе есть и те, которые руководят культурой.

Об искусстве в эпоху социальных сетей и хранении медиапроизведений

Впечатления — это то, что, думаю, в первую очередь волнует тех, кому сейчас 20–25 лет. Их часто не интересуют недвижимость, сумочки Chanel, машины — такси они могут заказывать через приложение на телефоне. Им не нужен наш материальный мир. Интеллектуальное удовольствие становится важнее.

Искусство — это общение. Сейчас мы уходим от живого общения в виртуальное, и это, полагаю, огромная проблема. Как соединить человеческое с тем, что нам сегодня дает безличная жизнь в онлайне? Какое искусство будут делать те, кто с детства привык к дисплею смартфона?

Современному человеку нужно уметь и в социальные сети, и в твиттер уместиться, и месседж сформулировать. Это, оказывается, гораздо сложнее, чем написать диссертацию на 120 страниц, которую никто не будет читать и которая никому в принципе не будет нужна, кроме того, кто получит звание. Диссертация, конечно, хорошая тренировка для ума, но нам в результате нужно иметь продукт. А продукт сегодня — это 280 знаков в твиттере. Вот Трамп умещается в твиттер — ему легко, у него мысль вообще не развивается. А я — не вмещаюсь: фейсбук еще туда-сюда, а твиттер — нет.

Искусство меняется в зависимости от новых технологий: появляются новые форматы и, соответственно, новые способы хранения произведений. Хранение видеоарта, например, сегодня более-менее понятная история. Гораздо сложнее хранить инсталляции, включая те, в которых используются медиа: монтировать, демонтировать… Случается, что, выставляя инсталляцию из собрания, где их хранится несколько, в экспозицию выносят, условно говоря, тумбочку из одной работы, а экран — из другой.

У нас в музее хранится работа Сергея Браткова «Лозунг», я ее очень люблю за гениальный текст: «Да здравствует сегодняшнее плохо за то, что завтра будет хорошо». Ее сложно монтировать: нужно отдельно печатать фотографию, которая приклеивается к стене, отдельно прикреплять буквы, а там все эти проводки… Но недавно, в начале мая, я поняла, что пора, — и мы поместили ее в экспозицию снова.

О личном опыте коллекционирования

Сейчас у нас в МАММ открылась выставка Mad House. Искусство валяется на полу, торчит из шифоньеров… в общем, разбросано где попало, как в доме у любого нормального коллекционера, как у меня в доме — я ведь тоже коллекционер. Мне уже новые работы класть негде, вешать негде, а я все равно покупаю. Невозможно же удержаться!

Некоторые дамы покупают сумочку по сезону, а я покупаю искусство в зависимости от своего психологического состояния.

По тому, как меняется мой дом, я понимаю, как я меняюсь сама: вот эту картину я купила в галерее, когда была в депрессии, а вот эта мне очень понравилась, мы танцевали с художником, — и так она появилась здесь… А вот картинки, из-за которых я когда-то билась с первым мужем, которые были мне безумно дороги, с дарственными надписями — и что же я в них тогда нашла?

Я люблю и умею танцевать, но не могу петь. В какой-то момент я поняла, что еще я не могу продавать. Я пробовала делать галерею в самом начале 1990-х — это было невозможно. Во-первых, приходится все время смотреть на людей как на покупателей, а мне интересны те, кто понимает (и я сама люблю рассказывать о том, что я понимаю). Во-вторых, то, что мне не нравится, я продавать не хочу, а то, что мне нравится, — не хочу тем более, даже если это отпечатанная миллионным тиражом фотография. Директор музея же не продает, а покупает, создает коллекцию, так что я правильно нашла себе работу.


Текст: Александра Воробьева

Фото: Михаил Кузнецов