2 ноября 2018

От погрома к признанию

Немецкое посольство в Санкт-Петербурге

Историк архитектуры Иван Саблин о судьбе немецкого посольства и Диоскуров в Санкт-Петербурге — в рубрике «Достопримечатленности».

Когда вслед за вступлением России в Первую мировую по стране прокатилась волна немецких погромов, и, в числе прочего, в Москве было совершено нападение на издательство Кнебеля, где разбитые стеклянные фотопластины сделали невозможным продолжение выпуска многотомной «Истории русского искусства», в столице гнев оказался направлен на немецкое посольство, пустовавшее по причине отбытия дипмиссии, причём главной целью толпы стала скульптурная группа на крыше. Пресса и художественная критика, вдоволь поиздевавшиеся над уродством (мнимым или истинным — теперь уж не понять) этих статуй, представлявших классических героев — Диоскуров — в современной интерпретации (соответственно, в них усмотрели проявление бюргерской пошлости, особо отметив выдающиеся пивные животы), должны были порадоваться хорошему вкусу патриотов. Но причина враждебных действий тех по отношению к каменным гостям крылась в другом — в слухах, будто бы, уходя, пруссаки оставили внутри изваяний шпионские устройства, позволявшие через площадь записывать сказанное посланниками дружественных держав (останавливавшихся, как правило, в фешенебельной «Астории»), да и передавать в Берлин.

И то правда, с какой иной целью предусмотрительные немецкие власти затеяли строительство в столице Российской империи целого дворца, из которого вскоре пришлось съехать? На тот момент город ещё носил немецкое имя, по соседству в бывшем дворце немецкого герцога Лейхтенбергского, выстроенном немцем Андреем Штакеншнейдером, заседал Совет министров, а рядом высился конный памятник работы Карла Клодта фон Юргенсбурга, запечатлевший одного из представителей Романовых, в жилах которых текла почти исключительно немецкая кровь… но приближалась война, где России и Германии суждено было оказаться по разные стороны линии фронта, и оттого только что выстроенное здание посольства воспринималось многими здесь как передовой отряд тевтонской агрессии.

Конечно, лишённое статуй, оно выглядит сегодня немного ущербным — как постамент без памятника, и всё же главное, классическое начало, в нём трудно не разглядеть. Отчего же современники не почувствовали связь этого фасада с популярными в 1910-х городскими дворцами Андреа Палладио? Та же «Астория» тоже по-своему агрессивна — по отношению к Старому городу; этот гигант, в отличие от куда более скромного посольства, недвусмысленно заявляет о своей важности, не стесняясь близости Исаакиевского собора, тогда как здание напротив хотя бы блюдёт высотный регламент. Оба сооружения отличает облицовка коричневым гранитом, материалом для Петербурга привычным, но раньше не поднимавшимся выше подвалов; в прежние времена им отделывали набережные, мосты, лестницы, но никак не фасады целиком. Достоинством гостиницы можно признать продуманное решение угла площади — с этой стороны он более острый: Фредрик Лидваль устраивает именно в данном месте главный вход, тем самым избегая симметрии; творец его визави, никогда не бывавший в Петербурге Петер Беренс, кажется, огорчён нерегулярностью участка, потому и срезает угол так, чтобы тот всё же стал прямым, и главную часть фасада, выделенную полуколоннами, делает симметричной.

Эта лишняя, ни с чем на площади не согласованная ось заставляет думать, что сооружение зарится на какое-то более престижное место, как и положено захватчику: верно, участки под строительство посольств отводит приглашающая сторона, в Петербурге же на тот момент вообще не было прецедентов строительства отдельных посольских зданий. Это в середине — второй половине XX столетия фасады дипмиссий превратятся в рекламные вывески тех или иных держав, нередко становясь ещё и эффектными архитектурными высказываниями. Прежде в Петербурге (как и в других европейских столицах) под резиденции послов арендовали обычно какие-нибудь особняки, также представительства располагались при церквях соответствующих наций — как у нас: Английской, Шведской, Голландской.

Особняк Бетлинга (Английская набережная, 64). Архитектор Фредрик Лильеквист

Кстати, нечасто вспоминают, что в одно время с немцами и нейтральные шведы перестроили под свои нужды особняк на Английской набережной (дом 64), также заказав проект непетербуржцу, жителю Стокгольма Фредрику Лильеквисту: в облике этого здания хорошо заметно национальное прочтение общечеловеческой классики. Вот только шведский подход к ордерным системам тогдашним жителям Санкт-Петербурга импонировал больше, нежели суровый прусский стиль. Крупнейший представитель такого неоклассицизма, Лидваль, пользовался здесь огромным успехом, его работы многие были готовы противопоставить работам Беренса и прочих немцев — как пример истинного понимания классики. Неслучайно вместо тяжёлых полуцилиндров, лишь отдалённо напоминающих колонны, фасады у этого зодчего чаще всего украшают изысканные пилястры, не особенно заметные с расстояния, сдержанные, неагрессивные. Ну, и скульптура (у той же «Астории») не столь сильно бросается в глаза, как здоровенные Кастор с Поллуксом, чётко вырисовывавшиеся на фоне неба.

Какой-нибудь Мариан Перетяткович строил в гораздо более аляповатой манере, но хоть не так минималистично! — к тому же не был немцем. Одним словом, при всём уважении и интересе к западноевропейскому зодчеству той эпохи, в Беренсе петербуржские архитекторы отказались признать единомышленника, вообще сколько-нибудь достойного мастера. Кажется, понравилось его творение тогда лишь одному московскому студенту немецких кровей: тот написал Беренсу письмо с просьбой взять его в ученики и таки получил приглашение, но из-за войны и революции оказался на родине предков много позже, когда увлекла его политика, в частности один несостоявшийся австрийский художник, с которым они вместе и дошли до позорного конца. Звали студента Альфред Розенберг…

Самому фюреру тоже нравилось творение Беренса, он даже захотел на него взглянуть, но поскольку путешествовал он не один, а с целым войском, то визит его натолкнулся на героическое сопротивление и, к счастью для всех нас, не состоялся. В канун новой войны с Германией здание занимало немецкое консульство; старожилы вспоминают, что часовые у входа — в чёрной униформе со свастикой на рукаве — уж очень органично смотрелись среди суровых архитектурных форм, этакой живой заменой низвергнутым Диоскурам. Подобная «тоталитарность» облика нашего здания, как и сам факт крупного государственного заказа, бросает тень на личность Беренса, которого принято относить к числу первопроходцев архитектурного авангарда. Верно, кто ещё мог похвастаться тем, что через его мастерскую прошли Вальтер Гропиус, Ле Корбюзье и Людвиг Мис?! Последнего, кстати, зодчий и отрядил в наш город следить за правильным исполнением проекта: ничего от себя не добавив, занимался тот пересчётом метров в сажени, жил в той же «Астории» и гулял по Петербургу, вдохновляясь, наверное, здешним прочтением классики — на грядущие подвиги уже в своей американской ипостаси.

Беренса принято выставлять пионером промышленного дизайна, творцом шрифтов и прочей рекламной продукции для концерна AEG, строителем фабричных зданий… ну а по поводу посольства его страны в далёком северном городе принято говорить: что вы хотите, то было вынужденное потворство официозу, — как будто обслуживаемая им промышленность находилась в оппозиции к власти и не принимала самого активного участия в подготовке к войне! Беренс — эклектик, за жизнь свою сменивший немало ориентиров, тем не менее образ донельзя упрощённого классического фасада остаётся во всём его наследии центральным, так что в определённом смысле это здание — кульминация. Мотив минималистичной колоннады большого ордера, сам по себе не хороший и не плохой, главное же — не тоталитарный и не демократический, мог служить и кайзеровскому милитаризму (всё-таки далёкому от нацизма), и, в видоизменённой форме, американской демократии времён «Нового курса» (здание ФРС, Пентагон и т. п.). Ну, и тем режимам, которые принято называть тоталитарными…

Можно сколько угодно язвить по поводу того, что совершенно не случайно ленинградские зодчие сталинской эпохи открыли вдруг достоинства этого прежде никем не любимого объекта и перед войной стали с гордостью именовать себя беренсианцами, — Советский Союз на непродолжительное время сблизился с Германией, а Беренс (в отличие от многих своих учеников) её не покидал, отлично уживаясь с новым режимом; но справедливости ради следует признать, что ближе всего к зодчеству национал-социализма — постройки хрущёвской эпохи: нечто вроде Финляндского вокзала или ТЮЗа, а отнюдь не сталинские дома. На хрущёвскую эпоху приходится и последний пример беренсианства — снесённый в 2000-х административный корпус грандиозного автобусного парка на Наличной улице.

Довоенные примеры, конечно, гораздо заметней и в целом важней: от Дома Советов на Московской площади до целой площади за мостом Александра Невского, от Фрунзенского универмага до здания штаба ПВО в Басковом переулке. Жаль, что и критики 1910-х годов, и поклонники Беренса 1930-х, и подавляющее большинство жителей и гостей города не имели никогда возможности побывать внутри здания и увидеть, что замысел Беренса никоим образом одним только монументальным фасадом не ограничивался, что за суровым гранитом внешних стен скрываются и утончённые парадные интерьеры, и уютный дворик, и потому, наверное, важной составляющей программы был именно этот контраст внутреннего и внешнего. Ну а озлобленным погромщикам, вломившимся сюда в далёком 1914 году, было уж точно не до архитектурных изысков.


Текст: Иван Саблин

Заглавная иллюстрация: Немецкое посольство в Санкт-Петербурге. 1913