28 декабря 2017

Развенчание легенды: размышления после концертов Евгения Кисина

298A5816 (1)

Кажется, совсем недавно завсегдатаи Петербургской филармонии проливали слезы умиления, слушая юного Женю Кисина — пианиста-вундеркинда, начавшего карьеру в 11 лет, а к 14 годам обретшего собственную манеру, стиль и толпы фанатов, которые разнесли его раннюю славу по городам и весям.

Слава, впрочем, ничуть не испортила мальчика; он оставался скромным и тихим ребенком, немного не от мира сего: идеальный типаж музыканта-романтика, занятого разговором с высшими сферами и бегущего от бренности мелочного мира. Его прочтение миниатюр Шуберта, Шопена, Скрябина, да и сочинений крупной формы, поражало: казалось, в юном пианисте фонтанирует неведомый источник красоты и чистоты. Это было похоже на чудо: хрупкий юноша, еще не выпорхнувший из-под опеки мамы и бабушки, еще не выпроставшийся из-под влияния своего первого (и единственного) педагога, Анны Павловны Кантор, играл заигранные до дыр опусы ясно и светло — и при этом мудро, будто познал все тяготы и разочарования жизни.

Сочетание зрелости и невинности подкупало моментально, с первой же взятой Кисиным ноты. Будто сквозь хрупкое тельце проходит поток какой-то нездешней, невыразимой энергии — он же служит проводником, подсоединяющим энергоинформационный поток к клавиатуре рояля. Магия звука, проникновенно-мягкого интонирования каждой фразы и мотива отзывалась в душе чувствительными вибрациями и резонансами. Возникало ощущение, что каждая пьеса рождается «здесь и сейчас», под пальцами пианиста, и это был совершенно мистический процесс.

Как говорится, «шли годы»: Женя Кисин рос, мужал, в начале 90-х уехал с семьей и любимой учительницей в Нью-Йорк, затем перебрался в Лондон. В Россию не приезжал долго, до 27 лет, а когда приехал — был уже совсем другим.

Евгений относительно поздно перерезал пуповину, связывающую его с Анной Павловной Кантор. Он стал очень хорошим, просто отличным пианистом, но магия исчезла. Конечно, ему было нелегко состязаться с самим собой прежним, и эта борьба наверняка была мучительной. Техничный, серьезный, вдумчивый музыкант, он сумел упрочить свои международные позиции — и сейчас бесспорно входит в топ лучших пианистов мира. О чем свидетельствует хотя бы обширная география его выступлений: он собирает полные залы на летнем Зальцбургском фестивале, в Театре Елисейских Полей в Париже, на фестивале в Вербье.

Но прежнее очарование и трогательная невинность исполнения ушли — и, видимо, безвозвратно. Юный Кисин умел полностью растворяться в авторском тексте, словно бы теряя собственное «я», — посредством его игры с нами говорил автор. Взрослый Евгений Кисин сегодня — лишь бледная тень того, прошлого Жени: его интерпретации каноничны, корректны и бесспорны, но источник иссяк — и автор умолк.

И тут личность музыканта, его мировидение и мирослышание должны бы наконец проявиться, но нет: игре Кисина сегодня мучительно не хватает собственного отношения к играемому тексту, незаемного, независимого от исполнительских шаблонов слышания и исполнения.

Сейчас Кисин остается в пределах романтико-классического репертуара: все тот же Шопен, Рахманинов, Скрябин, иногда Прокофьев. Пробует и сам писать музыку: один из бисов, исполненный после концерта с оркестром Темирканова на открытии фестиваля «Площадь Искусств», оказался его собственным сочинением — эдакий микст из джаза, регтайма и прокофьевских колючих «Сарказмов». Но если судить по гамбургскому счету, то Второй фортепианный концерт Рахманинова был сыгран настолько формально и предсказуемо, что оторопь брала: ни одной живой ноты, ни одной раскованной, свежей мысли — только «как принято» и «как надо».

Второй концерт Рахманинова — одно из самых репертуарных в мире сочинений. Кисин наверняка играл его десятки раз, и его ухо «замылилось»: он сыграл честно, но как-то бескрыло. К тому же темп, взятый пианистом, оказался чересчур быстрым, отчего страдала четкость артикуляции. Кисин довольно быстро осознал свой промах — и попытался его исправить, притормаживая темп, но не тут-то было. Непреклонный Темирканов не позволил этого солисту, твердой рукой удержав темп, взятый изначально. Кисину пришлось приноравливаться к темпоритму дирижера.

Да и это бы ничего: в конце концов, Кисин справился. Но по существу его трактовка концерта — от тихих «колокольных аккордов», открывающих первую часть, до финала — оказалась разочаровывающе шаблонной и, честно говоря, поверхностной.

На сольном концерте в первом отделении была заявлена поздняя, 29-я соната Бетховена («Хаммерклавир»), одно из самых сложных и философичных сочинений во всей фортепианной литературе. Кисин смазал первые же аккорды, но не в этом дело, с каждым может случиться. Однако зачем браться за такой опус, не обладая склонностью к концептуальному мышлению? В протяженной, циклопической сонате выстроить связную и цельную форму очень трудно; тут не обойтись опорой на исполнительские клише, нужно обладать собственной волей и интенциями к строительству монументальной сложносоставной архитектоники. И каждый раз решение будет индивидуальным.

Не секрет, что браться за хорошо известные, заигранные сочинения стоит тогда, когда исполнителю есть что сказать по этому поводу «городу и миру». Если он проявит в знакомой до последней запятой музыке нечто такое, чего до него никто и никогда не услышал. А если нет, то зачем тогда их вообще играть, эти концерты и сонаты? Можно просто взять ноты — и проглядеть их глазами. Или послушать запись.

Текст: Гюляра Садых-заде

Фото: Станислав Левшин