10 декабря 2018

«Щелкунчик и четыре королевства»: неуловимый призрак Гофмана

Щелкунчик и четыре королевства

В прокат вышел «Щелкунчик и четыре королевства», новая версия одного из главных новогодних сюжетов западной культуры. Хотя на экран его переносить не обязательно: сказка Гофмана и так неотъемлемая часть поэтики кино и новогоднего ритуала. Об этом — в материале Ивана Чувиляева.

Даже странно, что «Щелкунчика» экранизировали всего-то несколько раз: нынешняя фантазия Лассе Халльстрёма — только вторая игровая версия сказки после относительно недавнего фильма Андрея Кончаловского. Есть ещё два мультфильма (оба русские) и фильм-балет с хореографией Баланчина (скорее следствие популярности, чем фактор её формирования). Это не считая нескольких канадских, одного японского и одного польского мультика. Все без исключения не имели успеха в прокате, но в случае с фильмом Кончаловского затея и вовсе провалилась. Даже в России, хотя авторы на популярность рождественской истории очень рассчитывали и были уверены, что создают красочное и кассовое зрелище для всех. Странно, ведь, кажется, никакой писатель вообще и никакое произведение в частности не вросли так крепко в массовую культуру, как глава «Серапионовых братьев» о крысином короле и оживших на Рождество игрушках. Но именно в этом и кроется причина провалов.

Более того, Гофман вообще один из самых малоэкранизируемых литературных классиков. Обращений к его сказкам всего ничего. Имени автора «Золотого горшка» и «Крошки Цахеса» не встретишь в ряду литературных первоисточников немецкого экспрессионизма: снимал вот Эрнст Любич киноверсию «Песочного человека», но в золотой фонд кино она не вошла. В позднейшее время сюжеты фантастических новелл тоже не слишком охотно превращались в экранные зрелища. С другой стороны, трудно найти более кинематографичного автора, чем Гофман. Что ни новелла — готовый сценарий, полный неожиданных сюжетных поворотов, сильных образов и визуальных трюков.

Кадр из фильма «Кукла». Режиссёр Эрнст Любич. 1919

Причина, во-первых, в том, что кино попросту проворонило «Щелкунчика». По техническим причинам: славой своей сказка обязана музыке Чайковского. Так что немому кино, популяризировавшему массу литературных сюжетов, в том числе немецких, с ней было нечего делать. В итоге своей массовой славой сказка обязана не кинематографу, а радиотрансляциям, телеверсиям и афишам, расклеенным в декабре по всем, наверное, мегаполисам мира. Даже джаз внес в популяризацию балета больший вклад, чем кинематограф. Дюк Эллингтон сочинил в своё время импровизационную сюиту на тему музыки Чайковского. Не говоря уже о цитатах и каверах поп-групп, которым тоже нет числа. В общем, поп-культура присвоила себе «Щелкунчика» без помощи кинематографа.

Потом, конечно, были попытки наверстать упущенное, и музыку из «Щелкунчика» использовал в «Фантазии» Уолт Дисней. Майкл Пауэлл и Эмерих Прессбургер в начале 50-х поставили мюзикл по мотивам «Сказок Гофмана» Жака Оффенбаха. Но «Щелкунчика» и его автора «своими» кино так и не сделало.

Во-вторых, влияние Гофмана вообще и «Щелкунчика» в частности на кино оказалось скорее опосредованным, нежели прямым. И рождественскую сказку, и прочие новеллы на экран не переносили как таковые. Зато их составные части — мотивы, топосы, сюжетные элементы — использовали более чем активно.

Кинематографичность Гофмана самоочевидна. Сцена из «Пустого дома», где главный герой, купив у незнакомца зеркальце, садится наблюдать в него за окнами заброшенного особняка, — готовый ход для триллера, использованный сотни раз в самых разных вариациях. Мотив ожившей куклы из «Песочного человека» прожил большую жизнь: от сказок до «Бегущего по лезвию» и всех историй про андроидов. Развитый во множестве новелл (начиная с дебютной — «Кавалера Глюка») ход с загадочным незнакомцем, личность которого остаётся неизвестной до конца, воспроизведён в самых разных жанрах несметное число раз. Образ уродца, которого зачарованная толпа считает красавцем и умницей, тоже использовался. Одним словом, трудно найти тему или героя гофмановских новелл, который бы меньше десятка-другого раз появлялся на экране. Справедливости ради, Гофман вообще, вероятно, один из самых влиятельных авторов мировой литературы, его следы можно найти и у Достоевского, и у Диккенса, и у Гоголя, и у Кафки. Другое дело, что следы эти почти неуловимы. Они не только в сюжете, но и в интонации, в оптике, в тех законах, по которым живёт мир Гофмана.

Примерно так же оказался «разобран на части» и «Щелкунчик». Сюжет и название сказки обыгрывались в одноимённой британской ленте эпохи холодной войны про русскую балерину, сбежавшую на Запад. Музыкой Чайковского сопровождаются сцены Рождества хоть в серьёзном игровом кино, хоть в «Бивисе и Баттхеде», она сама по себе — маркер времени действия. Трудно себе представить, чтобы под трепак или марш на экране появлялись не заснеженные улицы и покупающие подарки горожане, а что-то другое. Музыка и изображение уже неразделимы. Мотив игрушки, оживающей от любви, несметное число раз возникал на экране: в тех же картинах про андроидов, сказках, мультфильмах, фантастике. Может, разве что мыши перестали быть такими страшными и опасными: превратились в Микки-Мауса, Джерри, персонажей «Рататуя» и «Смывайся!».

Так что провал любого «Щелкунчика» на экране неминуем. Собирать эти осколки, образы, звуки, мотивы в единое целое уже незачем. А если соберёшь — неизбежно получится что-то вторичное, сотни раз виденное. Слишком тиражными стали все элементы сказки и балета, экранизировать их не для чего. Они и так составная часть поэтики кино и массовой культуры.


Текст: Иван Чувиляев

Заглавная иллюстрация: кадр из фильма «Щелкунчик и четыре королевства» (режиссёр Лассе Халльстрём, 2018)