14 августа 2019

Переписывая набело. Режиссёр Саймон Стоун

bf3a77b5597f4181886e186d3a28ff14

Весной 2019-го усилиями фестиваля «Золотая Маска» в Москву привезли из Базеля спектакль «Три сестры» 35-летнего Саймона Стоуна. Резонанс оказался мощным: оба дня зал Театра имени Пушкина был битком набит, критика написала кучу умных текстов, а русские режиссёры обсуждали между собой, что ж такого особенного сделал Стоун, что его называют звездой новой европейской режиссуры.

Поместив чеховских героев в настоящее время, Стоун будто бы не сделал никакого открытия: спектакли, в которых классический текст звучит так, как если бы он был написан сегодня, мы видели уже много раз. Но оказалось, что формат реалити-шоу, с микрофонами-гарнитурой, физиологией повседневной жизни и параллельным монтажом сцен, происходящих в разных уголках загородного дома сегодняшних Прозоровых, идеально подходит для рассказа о современном европейце. Летом на Чеховском фестивале показали «Йуна Габриэля Боркмана» со знаменитым Мартином Вуттке в главной роли (копродукция Wiener Festwochen и Бургтеатра), а осенью на «Территорию» привезут «Медею» амстердамской Toneelgroep. Так Москва оптом знакомится с режиссёром, который сделал своим фирменным стилем транспортировку старых сюжетов в новое время.

Постановка «Йуна Габриэля Боркмана», реж. Саймон Стоун

Родившийся в 1984 году Саймон Стоун — австралиец по происхождению. Это обстоятельство много значит в его биографии, хотя в Сидней будущий режиссёр переехал из Европы только в 13 лет, первым языком был немецкий, а отец возил его, третьего ребёнка в семье, в Венскую оперу на стоячие места. На своей идентичности он, австралиец с европейским бэкграундом, настаивает как на принципиальном отличии. «Я не против национализма. Я устал от американской модели театра, которая воспроизводится на австралийской сцене. Нам нужен театр, который будет больше рефлексировать по поводу той полифонии, в которой мы живём. Кто мы? Вот главный вопрос», — говорит Стоун в одном из интервью. Так ли это в действительности, сказать нам, плохо знающим современный австралийский театр, трудно, но именно со стремлением показывать человека в интимные моменты его жизни, стирая границы между персонажем и актёром, связывает Стоун типично австралийское требование реальности вещей. Самого его интересует конкретность во всём, включая драматургию: что происходит, когда ты играешь в абсолютно интимном стиле «эпичную» вещь? Судя по тому, что весной увидел зритель в «Трёх сёстрах», происходит максимальное приближение к персонажу и идентификация с ним.

Возвращаясь к отцу, по профессии биохимику, надо сказать, что он очень важная фигура в жизни Саймона Стоуна: не только приучал к опере и водил в церковь по выходным, но и раз и навсегда убедил в том, что демократичное отношение ко всему на свете — лучший способ принять мир таким, какой он есть. Стоун стал свидетелем смерти отца, в 45 лет скончавшегося от сердечного приступа. И понял ещё одну вещь: время ограничено, его нельзя тратить на компромиссы. В «Трёх сёстрах» есть эксцентричный персонаж, аналог чеховского Чебутыкина, который выступает в качестве неудачливого дяди: пьёт, несмотря на то что пить ему запрещено, покупает на день рождения вегетарианке Ирине машинку для резания ветчины, танцует один в своей комнате, когда у всех на душе паршиво, и время от времени изрекает саркастические истины. Именно от него веет теплом — и в отношении сестёр, которых он знает с детства, и вообще по жизни, хотя никаких иллюзий он давно не испытывает.

Саймон Стоун. Фото: Мартин Тоэнги

Сам Стоун признаётся, что в школе чувствовал себя абсолютно безнадёжным, подворовывал и вообще вёл себя не очень хорошо, пусть и занимался притом плаванием, регби и крокетом. Чувство неприкаянности и выключенности из жизни есть и у героев его «Трёх сестёр»: они непрерывно пытаются почувствовать реальное время, но именно это и не удаётся. Самая молоденькая из них, Ирина, работает с беженцами. Казалось бы, занимаясь социально важной работой, а не бессмысленными поездками на уик-энд в Берлин, можно обрести почву под ногами. Но работа не клеится, девушка грубит потерявшей сына сирийке, а приходя домой, хочет только одного — напиться и не вспоминать прожитый день.

Будучи синефилом, Стоун ещё подростком решил стать актёром и в 15 лет нанял себе агента. С актёрством не задалось, но страсть к кинематографической точности и конкретике осталась: его кинодебютом был фильм «Дочь» (2015) — вариация на тему «Дикой утки» Ибсена, а в театре он ставил сценарий Тони Кушнера «Ангелы в Америке», так ещё и собственно театральным методом Стоуна стало использование вуайеристской страсти зрителя, мечтающего заглянуть в укромные уголки чужой жизни. Для «Дикой утки» (2013, фестиваль «Голландия»), напомнившей ему о тех тёмных временах, когда внезапно ушёл отец, Стоун перечитал и пересмотрел всего Бергмана. Сам спектакль был решён как киномонтаж из 36 сцен, разыгрывавшихся в прозрачных боксах, которые были устроены так, что актёры не видели зрителей, а вот зрители могли увидеть всё, в том числе наиболее скрытые моменты жизни персонажей.

Эффект подглядывания вообще один из самых сильных в современном искусстве, взявшемся исследовать обыденность человеческого времени как биологический материал. Так зритель опознаёт себя. Возможно, ужасается, а возможно — находит пути разрешения тупиков или на время перестаёт чувствовать одиночество. Сценографически «Три сестры» устроены как поворачивающаяся на круге комбинация комнат с прозрачными стенами; в каждой из них что-нибудь да происходит. Полная медиатизация жизни стала нормой, и не только в театре, — спектакль Стоуна фиксирует сегодняшнюю реальность, где оказались более или менее все мы, пользователи социальных сетей и любители роликов в YouTube. Обитатели дома, построенного ещё их отцом, прах которого сёстры собираются развеять над соседним озером, собрались как раз для того, чтобы выпасть на время из зоны постоянного наблюдения — и за собой, и за другими. Они стремятся к собственной маргинализации — в её позитивном смысле, обещающем реальную, а не виртуальную жизнь. Но зрители, сидящие в зале обычного театра-коробки, видят их нервно протекающий уик-энд, а потом и происходящие в канун Рождества события — захват дома прагматичной Наташей, крах надежд Маши и самоубийство Тузенбаха — как зрители застекольного реалити-шоу. То есть подглядываем, как это бывает с фотографиями чужих нам людей в Facebook.

постановка «Три сестры», реж. Саймон Стоун. Фото: Сайма Тэн

Смысл операции, которую производит Стоун, в том, чтобы показать нам всё максимально откровенно, но заявить при этом, что прозрачность манит и притом обесточивает человека, толкая его в тупик отчаяния. «Чехов открыл театр предельных моментов — до и после драматического события. Это не означает, что в его пьесах ничего не происходит. У него происходит что-то, что происходит и за пределами пьесы. Наш мир наилучшим образом отражает чеховское изобретение. Есть иллюзия нарратива, но на самом деле ты только часть большего нарратива, который лежит за пределами пьесы. Мы его свидетели, мы комментируем его, но не принимаем в нём никакого участия. И тогда мы изобретаем игры, социальные группы, виртуальные отношения, вуайеристские фантазии, ожидая выхода в реальный мир». Вот, собственно, эстетическая и этическая программа Саймона Стоуна. Он уловил и проявил одно из важнейших открытий Чехова, напрямую касающееся времени сегодняшнего, а не вчерашнего. Где располагается сегодня реальный мир? И обнаружат ли его сёстры, когда вдруг случайно окажутся в Москве? В одной из сцен младшая, Ирина, говорит о том, что в юности Берлин ей представлялся меккой свободы и удовольствий, а оказалось, что это город для британских туристов, со Starbucks на каждом углу. Когда Маша ищет для них с Вершининым квартиру в Нью-Йорке, она тоже рисует себе мечту, пусть даже это всего лишь бронь на сайте Airbnb. Когда в насквозь виртуализированном мире происходит что-то реальное — оно ужасно. Как смерть Тузенбаха, стреляющего себе в висок и сползающего по крови, размазанной на стекле ванной.

Интересно, что у австрийско-швейцарско-немецких артистов спектакля несколько иная степень бытовой свободы, чем, скажем, у русских. Дело не в высоте мастерства, а в привычке не прятать телесность в любых её проявлениях, будь то физиология или разговор на политические темы. Откровенность здесь привычна и не требует специальной возгонки; когда же она встречается с вертикалью «русской» пьесы, вспоминается Чехов-врач и Чехов-репортёр, настаивавший на том, что правда должна быть везде: если дерево кривое, не стоит рисовать его прямым.

Постановка «Дикая утка», реж. Саймон Стоун. Фото: Герэ Леви

Свою театральную карьеру Стоун начал с сиднейской компании Belvoir, в которой он был режиссёром-резидентом. И «Смерть коммивояжёра» по пьесе Артура Миллера, и «Дикая утка» были отлично приняты и критикой и публикой. Кто-то, правда, назвал Стоуна шоуменом, сумевшим удачно смешать новацию с популизмом и потому хорошо развлекающим публику. Вдобавок ему досталось за привычку адаптировать классические пьесы вместо того, чтобы брать оригинальные австралийские. Сам режиссёр комментирует свой выбор так: «Дабы поговорить о настоящем, легче использовать классическую пьесу, поскольку в данном случае у тебя уже есть форма. Театральные компании хотят быстрого успеха, и на классике это легче сделать, тебе не нужно несколько лет тратить на то, чтоб писать новую пьесу». Дело не только в стремлении к быстрому успеху: Саймон Стоун оказался прекрасным переписчиком, обладателем настоящего таланта overwriting’а, позволяющего нам в чеховских героях узнать соседей по подъезду и заново полюбить их.

В 2007-м Стоун основал в Мельбурне собственную компанию The Hayloft Project. Первыми драматургами, с текстами которых работал режиссёр, были Франц Ведекинд (пьеса про сексуальную природу подростков), Чехов, Ибсен и Алексей Арбузов, советский автор 1930–1950-х годов, подробно вглядевшийся в частную жизнь человека. Одним из знаменитых спектаклей The Hayloft Project стал поставленный в 2008-м чеховский «Платонов», изумительно вписавшийся в естественную среду: в качестве локации для спектакля о человеке, катастрофически не знающем, куда себя деть, был выбран полуразрушенный бассейн в пригороде Мельбурна. Реальное место много значит для режиссёра, озабоченного прежде всего поиском новых способов рассказывать старые истории.

С 2015-го Стоун работает в Европе: ставит в Базеле «Ангелов в Америке» Тони Кушнера (о крахе неолиберализма) и «Трёх сестёр». Дебютирует в опере. В амстердамской Toneelgroep по приглашению Иво ван Хове делает «Медею», героиня которой списана с американского врача, в 1990-х сжёгшей дом и детей из желания отомстить мужу за измену, и Ibsen House. Последний снова устроен по принципу полиэкрана: перед зрителем обнажено нутро многокомнатной квартиры, где в каждом отсеке происходят свои драмы. В лондонском Young Vic режиссёр выпускает «Йерму» Гарсия Лорки, за которую впоследствии получит премию Лоуренса Оливье. Во всех работах использован идентичный принцип: берётся тот же предмет исследования, что и в пьесе, и переносится в ситуацию нового мира. Собравшись за одним столом, обитатели дома Прозоровых говорят о мигрантах, правом повороте в политике и Трампе. В оригинале у Чехова они говорят о Москве, умершем отце и скучной работе на почте, от которой страдает Ольга.

То, что делает Стоун с текстом, переписывая его вплоть до премьеры (актёры говорят о процессе работы как о чём-то ужасном!), связано вовсе не с желанием адаптировать старые пьесы, чтоб их можно было удобней произносить. Это своего рода оркестровка пьесы, когда структура, созданная автором 100 с лишним лет назад, остаётся нетронутой, а специфика истории и характеры меняются в соответствии с актуальной повесткой времени. «Вы не хотите и не можете переписывать Чехова, — убеждён Стоун. — Чехов такой гений драмы, что вы не можете поменять его ритм, поскольку это разобьёт вам сердце». Ритм и темп жизни героев базельского спектакля действительно остались чеховскими, рваными, лишёнными интенсивности и временами накладывающимися друг на друга (ритм накладывается на темп?!). То есть получается — Чехов открыл фундаментально важное качество жизни его современников. Саймон Стоун опознал эти структуры в жизни людей 2010-х, европейцев, тоскующих по цельности и реальности так же, как когда-то Маша, Ирина и Ольга — по улице Старой Басманной в Москве.


Текст: Кристина Матвиенко

Заглавная иллюстрация: постановка «Три сестры», реж. Саймон Стоун. Театр города Базеля, Швейцария. Фото: Сайма Тэн