25 января 2018

"То, как искусство воспринимается, меня всегда интересовало": интервью с Григорием Майофисом

Вам не понять_Комментарий

26 января в Marina Gisich Gallery открывается выставка Григория Майофиса «Он назвал меня картофелиной!». Художник рассказал Masters Journal о творческих поисках, экспериментальном подходе к своим работам и новых персонажах.

– Григорий, вы выросли в художественной среде, и, наверняка, многому научились именно в семье…

– Да, мои дедушка и бабушка были архитекторами. Представьте, я вырос в доме, который построил мой дед. Этот дом есть и сейчас, он находится рядом с метро Кировский завод. А мой отец вообще много со мной занимался. Вы держали когда-нибудь в руках книгу с его иллюстрациями? А в мое время все люди, так или иначе, встречались с иллюстрациями моего отца.

– Сейчас, оглядываясь назад и анализируя, можете отметить какие-то детские впечатления, которые оказали особое влияние на вашу творческую жизнь?

– Видите, у меня так получилось, что я с раннего возраста начал заниматься творчеством. Не было такого, что я как-то вдруг в какой-то момент этим заинтересовался – мне это всегда очень нравилось. Я рос среди книг по искусству, все время что-то рисовал, а отец мне давал важные советы. Не то чтобы руководил, нет, так нельзя сказать, но объяснял и, главное, показывал очень многие вещи, которые трудно объяснить. Допустим, ты пытаешься решить какую-то задачу, но у тебя не выходит; а потом человек, признанный мастер в этой области, берет – и вот так запросто делает что-то, показывает. И тебе вдруг мгновенно все становится ясно. Кстати, надо сказать, что в студии, в которой мы сейчас находимся, я оказался, когда мне было 7 лет. Не могу сказать, что детские годы прошли здесь, все-таки я был обычным советским школьником, у меня не было времени после уроков ездить сюда. Но прийти в выходной день и что-то поделать – это была мечта! Отец занимался и продолжает заниматься печатной графикой, и у меня была возможность потрогать эти вещи своими руками. Именно этот опыт и оказался, как показало время, очень существенным.

– То есть над тем, чем будете заниматься, не думали долго?

– Понимаете, в советское время вся художественная сфера официального искусства – именно официального, я не говорю о нон-конформистах, существовала за счет государственных заказов и была, частью так называемого «идеологического фронта». Это была очень интересная для многих область, привилегированная что ли – опять же, речь именно об официальном искусстве. И естественно, многие художники, архитекторы пытались пристроить своих детей в этой сфере. Поэтому, как и следовало ожидать, я поступил в институт Репина, проучился два года, а на третьем курсе ушел в академический отпуск и обратно не вернулся.

– Это было осознанное решение или так обстоятельства сложились?

– Мне стало уже более или менее очевидно, что времена очень сильно меняются. Получается, у меня нет этого диплома, но с точки зрения образования у меня есть некоторые, серьезные пройденные дисциплины. В общем, я до сих пор продолжаю чему-то учиться и делать что-то новое.

– В этом плане, наверное, огромную роль сыграла ваша жизнь в Америке.

– Да, это действительно были очень важные для меня годы. Я хорошо говорил по-английски, читал очень много критической, философской литературы, и в то же время продолжал заниматься этим, можно сказать, рискованным художественным делом. Это продлилось лет пять, мне даже удалось начать там участвовать в выставках.

– А почему тогда вернулись в Россию?

– Получилось так, что я в первый раз приехал в гости, потом во второй, а потом фактически остался здесь. Жизнь в Америке – это был скорее своеобразный эпизод. Я имею ввиду именно постоянную жизнь. Конечно, я все время туда езжу, делаю выставки и участвую в художественном процессе, но вообще ощущаю себя именно петербургским автором. Понятно, что за границей я russian artist, но в большей степени я художник питерский. Уж очень многое из того, с чем я работаю, что воспитало мои вкусовые пристрастия, в значительной мере сформировано этим городом, этой средой. Конечно, среда эта очень сильно изменилась, но тем не менее.

– А фотографией вы еще в раннем возрасте заинтересовались?

– Нет, все было совсем не так. В детстве я занимался исключительно графикой: рисовал, в том числе красками, гуашью, темперой, делал какие-то эксперименты с печатным станком. Единственное, не занимался масляной живописью. Соответственно, мои первые творческие работы были графическими, печатными. Причем делал я их, так сказать, своим ходом: договаривался с печатниками в каких-то мастерских, где были литографские станки, сам им платил. Представляете, у меня в 20 лет была возможность продать какие-то вещи коллекционерам или туристам, и деньги потратить на свои проекты! Потом я начал заниматься и живописью тоже. В какой-то степени это была попытка попробовать техники старых мастеров. В общем, я много экспериментировал, но лет до 30 занимался только живописью. В основном это были работы на холсте.

– И как перешли к фотографии?

– Можно сказать, было много этапов вхождения в эту область. Сначала у меня были живописные работы, которые я делал на основе кадров кинохроники, военной, исторической, перенесенных на холсты. Потом я начал сам фотографировать, что-то пытался на компьютере редактировать, но это мне как-то не очень близко. А потом занялся постановочной фотографией.

– Почему именно постановочной, а не документальной?

– Мне интересна фотография не просто как способ фиксирования того, что существует само по себе, а ты просто появляешься в нужный момент со своим фотоаппаратом. Те вещи, которыми я занимался в течение многих лет, можно охарактеризовать как создание некой реальности перед объективом.

– Получается, вас больше занимает именно сам процесс построения кадра?

– Да, и он состоит из нескольких крайне непохожих этапов. В какой-то момент вы сталкиваетесь с этим вот фотографическим устройством, которым еще неплохо бы уметь пользоваться, и, естественно, я вынужден был к этому приобщиться. Но все-таки, когда я делал свою первую чисто фотографическую серию «Пословицы», самой большой задачей было сконструировать сцены: я ставил большие рисованные живописные фоны, перед ними располагал натюрморты, тогда же я начал приглашать моделей, но, видите, это все носило скорее экспериментальный характер. При этом я совершенно не понимал, каким образом это все превратить в окончательный фотографический продукт.

– Что значит, не понимали?

– У меня не было своей темной комнаты, я не умел печатать. В моем понимании важнейшим является искусство создания композиции, и это именно то, что объединяет живопись, графику. Работа с темами, с текстами, выстраивание зрительного ряда – вот самая сложная задача. Фактически, это такой театральный этап в создании работы. Театрально-фотографический – потому что нужно было делать все с учетом того, какая камера, какие условия, освещение. Дальше начиналась уже работа непосредственно в темной комнате. А первые свои вещи я просто не умел и не мог печатать. У меня был печатник, к которому я приходил, давал свой негатив и говорил: «Делаем вот так, кадрируем, это потемнее, это посветлее». Надо сказать, что в чистом виде результат уже тогда меня в некотором смысле не устраивал. Я понимал, что необходимо что-то добавить. Но опять же, всем этим вещам нужно было учиться. Потом у меня появилась своя темная комната, я стал что-то печатать самостоятельно, но меня этому никто не учил, правда я видел, как это делается. И в конце концов я заинтересовался тем, что называется альтернативными фотографическими техниками. Альтернативные – по отношению к тому, что можно считать стандартом, мейнстримом.

– И в какой технике вы сейчас больше работаете?

– В какой-то момент я открыл для себя бромойль. Это что-то среднее между живописью, графикой, фотографией. Взяв за основу специально обработанный снимок, ты фактически можешь перенести его на бумагу или даже на холст, что очень важно. А если ты это дорабатываешь руками, чередуешь с какими-то печатными фрагментами, получается совершенно уникальная область – и фотографическая, и живописная. Таким образом, можно, оттолкнувшись от фотографии, закончить на стороне живописи.

– До сих пор мы говорили только о конечном этапе, техническом, а что насчет создания сюжета, построения кадра?

– Как я уже говорил, есть непосредственно фотографическая фаза, получение объекта, который будет висеть на стене, а есть – театральная. В этом смысле были разные объекты. Первой была серия «Басни Крылова», потом серии «Колоды Таро», «Художник и модель» и другие. Кстати, работая над серией «Пословицы», я фотографировал медведя и балерину, и так получились наиболее известные вещи, из тех, что я сделал за последние годы. Любопытный момент: есть люди, которые думают, что автор имеет некий интерес к этой теме, постоянно возвращается к ней, ищет какие-то варианты, хотя на самом деле, это было сделано в один день, в одно время, в одном месте и в течение одного часа. Просто нам тогда повезло, и мы сделали большое количество интересных и действительно удачных в фотографическом плане снимков.

– А в новой выставке вы как-то возвращаетесь к этой работе?

– В некотором роде. Но в целом, проект «Он назвал меня картофелиной!» очень сильно отличается от всего, что я делал раньше. То есть там присутствуют композиции, которые делались в течение довольно большого срока и ждали какого-то способа объединить их в некое целое.

– И в чем его принципиальное отличие и новизна?

– Я придумал новый для самого себя способ показа работ, где каждая вещь сопровождается маленьким фрагментом, изображающим некоего персонажа, который эту работу комментирует или просто рассуждает о чем-то. Скажем так, этот маленький фрагмент – своего рода фотоотчет о реакции зрителя, история просмотра картины.

– Кстати, о персонажах. Раньше главными героями выступали медведи, слоны, люди, а теперь – куклы, игрушки, картофелины, шишки…

– Да, есть разные персонажи. Понимаете, им можно придумать театральный вопрос. Вот какую реплику вы можете дать актерам?

– Зависит от того, что это за персонаж.

– Вот именно. Оказывается, когда та или иная фраза произносится определенным персонажем, она, естественно, приобретает совершенно особое значение. Вот есть курочка, которая высказывает какие-то мысли, но если ту же самую вещь будет произносить, к примеру, картофелина, я вас уверяю, результат будет совсем другой. Самое главное, эти «добавки» приделаны на магниты: их можно снять, можно заменить, изменить одного персонажа на другого, более того, теоретически ему даже можно придумать реплику. Получается, вы видите работу в сопровождении какого-то комментария. Он мешает, сбивает с толку, а возможно, наоборот, что-то добавляет, его в принципе можно совсем убрать, и может показаться, что теперь работа перед вами как бы сама по себе. Вот это очень важный момент. В реальности некоторые существующие предвзятости делают практически невозможным доступ к вещам, какие они есть. А в случае моих работ, кажется, что это возможно.

– Но ведь многие ваши работы представляют собой изображение, сопровождаемое текстом. Это ведь тоже своего рода комментарии, разве нет?

– У меня много вещей, где существует картинка и текст, но, понимаете, там они находятся в каком-то взаимодействии, нет такого, что одно другому подчиняется или одно является более значимым по отношению к другому. В новых работах все-таки возникают зрители паразитического свойства, зачастую критикующие. Например, видите работу с фонтаном? Там внизу маленькая курочка, которая говорит: «Размер маловат». Фактически это такой процесс, маленькая театральная постановка о том, как вещи воспринимаются и комментируются. Такого я еще никогда не делал.

– Получается, что у ваших картин уже есть и зритель? Какая же тогда роль у реального человека, который будет их смотреть?

– У зрителя реального, по-моему, всегда роль одна и та же. Смотрите, есть вещь, которую я уже придумал как некий организатор. Но можно было бы раздать людям на выставке кусочки бумаги и предложить что-то сказать от своего имени или, например, спрятавшись за широкой спиной картофелины. Это такая отчасти экспериментальная затея, но, знаете, я совершенно запросто предложил бы зрителям придумать комментарии к моим работам. Ведь это принципиальный вопрос: кто является автором комментария, и с каких позиций он производится. Как мы уже говорили, это очень многое меняет, да, пожалуй, вообще все меняет! Так можно показать работу не просто в другом контексте, а в нескольких одновременно. Вообще, то, как искусство воспринимается, как прочитываются изображения, меня всегда очень интересовало. Я бы сказал, это меня интересовало значительно больше, чем взаимоотношения медведя и балерины.

К слову, на выставке будет представлена юбилейная версия работы с этими героями, и комментаторами будут два персонажа: курочка и таинственный треугольный персонаж с сумочкой. И вот эта красавица-треугольник спрашивает курочку: «Что это? Фотошоп или медвежий костюм?». Это не придуманные мной, а просто зафиксированные самые часто задаваемые вопросы относительно работы за последние 10 лет. Мне кажется, именно эта работа очень хорошо иллюстрирует то, о чем новая выставка.


Текст: Юля Анчугова

Фото: grigorimaiofis.com, www.gisich.com