20 июня 2018

Вечное возвращение

Кира Муратова

6 июня 2018 года не стало Киры Муратовой.
О режиссере — Мила Двинятина.

Они все уходят.
И поражать своим уходом — одно из их свойств.
Свойств великих людей.
Собственно, уходя от современников, они не отделяются от потомков.
Они и не уходят вовсе.
Они остаются.
«Мы знали. Мы дружили. Вот такой она была».
Воспоминания будут потом полезны, конечно. И многим можно будет даже верить.
Но надо, чтобы от гения нас отделило время, если не спасительное расстояние, с которого и видится большое.
Как раз сейчас надо попытаться это выкристаллизовывающееся в классику вещество творчества отделить от примесей, профильтровать, выпарить осадок, перелить в чистые сосуды и начать изучать по-настоящему, любоваться без оглядки, дегустировать, смаковать, смотреть.

Кира Муратова прожила жизнь блестящую, трудную, трудовую, долгую, с тяготами и легкостью ее воспаряющего искусства.
Жизнь ее удалась, одним словом.
Она прежде всего состоялась в творчестве, как и хотела, и не потеряла себя.
Осталась чуть отстраненной от миров, выстраиваемых ее беспокойным воображением.
Посмотрите, как она говорит, как ведет себя на встречах.
Не боится быть.
Не хочет произвести никакого впечатления и в то же время никак этого не выказывает.
Ее индифферентность к восприятию ее личности, а не ее кино, поражает свободой.
Внутренне присущей раскрепощенностью человека на своем месте, не желающего притворяться.
Та же искренность и в ее кино.
Парадоксально непростом, вычурном и маньеристском.

В жизни она говорит просто. Красивым, певучим женским голосом. Если б не знать, что это та самая бретерка Муратова, хулиганка, авангардистка, нонконформистка со скверным характером, то ее голосом могла бы говорить какая-нибудь положительная мать семейства в советской мелодраме 50-х годов, а лучше в дубляже.

Ее режиссерский голос абсолютно противопоставлен ее психофизическому естеству. Эта маленькая женщина маниакально зациклена на создании своих миров, возможно — единого мира всех произведений. Она не занимается политикой, живет уединенно, не примыкает, насколько это известно (вообще-то неизвестно) широкой публике, ни к каким художественным школам. Она сама по себе. Странная. Великая. Неповторимая и узнаваемая по кадру, по интонации героев, по самому выбору темы.

Она, по-видимому, относится к тому типу художников, для которых законченность творческого акта, его результат — наиболее ценное в самом процессе. Отсюда такая продуктивность, не работоспособность только, но обилие текстов, их продолжающийся, неиссякаемый ряд, как и ее вдохновение. Отсюда и разная Муратова у зрителей, открывающих ее поколенческими пластами или индивидуально для себя без хронологии. У нее нет или мало рефлексии по поводу сделанного ею. Она не разъясняет свои фильмы. Она их делает. Совершенство единственной формы, перфекционизм переделываний, несколько изводов одного произведения, варианты — это не про нее. Только новое, еще не виданное, снова и снова, без остановок, как заведенная. Через запреты, через игнорирование, критику, простои, нестоличность, непризнанность и бронзовеющую культовость, наплевав на или не замечая меняющейся повседневности вокруг своей персоны, Муратова делает кино как дышит, словно уверена, что рождена именно для этого: снимать фильмы, фиксировать на пленку то, как она видит, не стремясь подделаться под эпоху, не подражая никому, не стесняясь своей сущности, пугая, отталкивая и притягивая почитателей и ненавистников. Говоря о ней в настоящем времени, не делаешь никакого усилия — повод для разговора кажется странным, Муратова не помещается в категорию прошедшего времени, она есть сейчас, как обычно, как всегда.

Сама — актриса, ученица Сергея Герасимова, инаково впитавшая идеи учителя об актерском кинематографе, актерском ансамбле на площадке. В ее кино актеры не играют в банальном смысле слова, не перевоплощаются, не передают заученное. Скорее кликушествуют, повторяют и повторяют странные реплики нараспев, с одесским акцентом или без него. И притом ансамбль не разваливается. Из актеров, неактеров, животных, интерьера, натуры. Слаженность этого нарочито нестройного хора поражает. Две старухи (одна — помоложе) перекликаются с тротуара на балкон: «Почему ты мне не звонишь?» — «Я тебе звоню, мама, а ты меня не слышишь». Монотонный и искусственный пинг-понг повторяющимися одинаковыми репликами. И так — бесконечно долго, пока зритель не начинает ловить горькую иронию в этом простом и емком образе дискоммуникации в чистом виде.

Приглушенные или резкие, крикливые или забито-бормочущие, грубые или почти беззвучные, ее голоса — первое, что хочется передать, пытаясь рассказать о ее кино.

Для ее экранной органики не нужно вживаться в образ, надо в него попасть. А не попадешь — до свидания. Она иногда и помногу снимает одних и тех же исполнителей, но если судить не изнутри, не зная ее повседневной жизни, взаимодействия с группой, впечатление складывается, что эти связи — временные и ломкие. Муратовой, как любому художнику, гораздо важней образ, а не натурщик. Впрочем, возможно, всё не так. Однако некая безжалостность режиссерской воли заметно ощутима в том, как работает механика ее картин.

Странность — вот главное ее качество. Притом что она не манкирует общественными обетами. Поэт-гражданин и из нее получился бы на славу. Но в целом поэт-царь, живущий один и равно высокомерно отдаленный от толпы и власти, — это ее идеал. Ее кино замкнуто на себе, или на мире, ограничиваемом индивидуальным режиссерским взглядом, который не хочет быть бесспорно понятным любому зрительскому уровню.

В ранних «Коротких встречах» есть и социальная критика: необустроенность провинции, плохо работающие социальные лифты, дороговизна жизни, миграция сельского населения, его бескультурье, блат как основной двигатель получения житейских благ, проблемы на производстве. Но вспоминая фильм, минуешь все это, важное, основное, однако не главное. А вспоминаешь прихотливую ее лирику. Неполный натюрморт, который замыкает фильм, с отсутствующей фигурой, делающей повседневный кадр яркой метафорой ухода главной героини из любовного треугольника; музыку Каравайчука, надрывную, будто отрывающую часть деревянной деки, ернически переиначивающую тот самый, классический чеховский звук лопнувшей струны. Лица — новые: молодой Руслановой, самой Киры Муратовой, Высоцкого. Заторможенность движений, меланхолическую статику и камеры, и того, что она фиксирует. И этого довольно, чтобы сказать: фильм потрясает, внедряется в память чистым, острым резцом, удаляя из воспоминаний все лишнее.

Муратова умеет находить потрясающих людей, с лица необщим выраженьем. При этом она легко обращается с сюжетом. Порой он прост до банальности, хоть и причудлива его тема, как в «Чувствительном милиционере», — что дает возможность поиграть с отдельными сценами; порой сюжет довольно запутан, как в «Настройщике», или, наоборот, нарочито аморфен, как в «Чеховских мотивах». Это разнообразие говорит, вероятно, о вторичности строения сюжета в иерархии художественных приемов автора. Мы можем внятно пересказать «Три истории» или «Долгие проводы», но это нелегко сделать с картиной, скажем, «Два в одном». Словом, не в сюжете дело. Большой сюжет распадается, растекается на микросцены, вычленить важность одних по сравнению с другими, руководствуясь логикой режиссерского замысла, сложно. Что запомнится, то запомнится. Каждая сцена хороша по-своему, нет нужды искать фильмическую кульминацию, развитие сюжетных линий и развязку. Все это размыто, сметено в один угол, нечетко, невыстроенно.

При навязчивых повторах интонаций, типажей, нарративных ходов, тематики, локаций кино Муратовой всегда неожиданно. Вот именно это сочетание — вечно тот же, вечно новый — применимо и к ее кинематографу, который не мыслится законченным даже сейчас, когда ряд ее картин должен сделаться конечным. Перетекание, необязательность, легкость и плотность текстов, причудливость, странная простота, понятная и принимаемая одними и вызывающая оторопь и раздражение у других.

Относительно мало интервью, всего одна книга на русском, 20 картин.

Жизнь прожита.

Что-то сделать не разрешили, что-то, должно быть, и само не сделалось. Но то, что осталось, — чудаковатое, необычное, бизарное, ее — это всё уже навсегда.


Текст: Мила Двинятина