7 сентября 2018

Величие Конашевича

Портрет Э.Ф.Голлербаха.1926

Владимир Конашевич родился в 1888 году, и выставка в Русском музее отмечает 130-летие художника, чьи рисунки памятны нам с детских лет, но делает это совершенно особым и очень взрослым способом.

В Русском музее, на выставке «Конашевич. Известный и неизвестный», преобладают незнакомые прежде зрителю работы: многие вещи из собрания семьи художника и частных коллекций показываются впервые, а привычные с детства иллюстрации к сказкам завершают экспозицию. По выставке, которую сделала заведующая Отделом рисунка и акварели ГРМ Наталья Козырева, зрителя ведёт желание ответить на вопрос: каким на самом деле был Владимир Конашевич? Корней Чуковский, говоря о его искусстве, употребил выражение «весёлая кисть». В книге Юрия Молока о художнике приводится такая фраза, сказанная Конашевичем в конце жизни, — рассматривая в фонде Третьяковской галереи свои работы, он произносит: «Да, мог выйти художник!» Собственно, об этом — вся открытая в Михайловском замке выставка.

Конашевич конца 1950-х — начала 1960-х годов знаком читателю и зрителю лучше всего: расцветающие радугой картинки к сказкам Пушкина и Шарля Перро, к английской детской поэзии в переводах Маршака, наизусть известные всем «Три мудреца» или «Робин Бобин». Подробность, многоцветность, даже роскошь этих работ 70-летнего классика книжной графики очень скоро отзовутся в детских книгах художников нового поколения: Ильи Кабакова, Эрика Булатова и Олега Васильева. Поздний Конашевич немного заслоняет от зрителя его работы второй половины 1920-х годов. Это — время, когда возникла новая детская книга, существовавшая в условиях острой эстетической конкуренции, но прежде всего — в диалоге с самой жизнью. Конашевич никогда не был авангардистом, однако, работая рядом с Владимиром Лебедевым, он способен дать супрематический орнамент, воспроизвести на книжной полосе конструктивистскую архитектуру, а главное — у него появляются свободные пространственные композиции, не зажатые декоративными рамками. Первая версия иллюстраций к знаменитому «Пожару» Маршака датирована 1923-м, полностью сделанное художником издание «Вот так картинки» нарисовано в 1924–1925 годах и напечатано в 1928-м. Годы, которые характеризуют не только бедность и неустроенность, но и решительность и страстная борьба, так что по сравнению с последующими десятилетиями они кажутся очень счастливыми и относительно свободными.

Более 20 лет — всё время от революции и до войны — Конашевич живёт и работает в Павловске. В 1924 году в письме Александру Бенуа он приглашает приехать к нему и, будучи помощником хранителя Павловского дворца, обещает показать все произошедшие изменения. Бенуа навсегда покинет Россию в 1926-м; 1925 годом датирована серия литографий Конашевича «Павловская шпана». Широкоскулые губастые лица, запечатлённые в лёгком и точном рисунке, антропологически достоверны: ещё Юрий Анненков в 1918-м нарисовал так Катьку из блоковской поэмы «Двенадцать». Новый человеческий тип в годы нэпа подмечают многие художники, но в отличие от Лебедева, сделавшего в 1927-м серию «Любовь шпаны», у Конашевича нет и намёка на социальную критику — каждый лист полон тончайших оттенков радостного цвета. Художественное для него первостепенно.

В 1936 году этой любви к линии, цвету, пятну стало достаточно, чтобы творчески уничтожить художника наравне с другими представителями ленинградской школы детской книжной иллюстрации. 1 марта в «Правде» вышла редакционная статья «О художниках-пачкунах» — и началась партийная кампания против формализма в искусстве. Основной удар пришёлся по Лебедеву, который был ещё и художественным редактором Детгиза. Конашевичу, выглядящему на фоне авангардиста Лебедева более традиционно, досталось тоже: «Художник Конашевич испачкал сказки Чуковского. Это сделано не от бездарности, не от безграмотности, а нарочито — в стиле якобы детского примитива. Это — трюкачество чистейшей воды. Это — “искусство”, основная цель которого — как можно меньше иметь общего с подлинной действительностью. Основное — в поисках линии, которая ласкает взор самого художника. По существу это рисунки для небольшой группы эстетов, пристроенные в книге для детей. Дети отвернутся от пачкотни формалистов, но “любители” с удовольствием поставят книгу на полку изданий дурного вкуса». Условная по природе графика делалась аналогом реалистической живописи, из книжной иллюстрации был полностью изгнан эксперимент.

Конашевич замыкается в творчестве, уходит в станковую графику и берётся за уникальную технику — работу китайской тушью по рисовой бумаге, требующую необычайного умения и сосредоточенности. Художник полностью следует древним китайским трактатам о живописи, где сказано: рисовать дерево нужно так, как оно растёт. В глубоко интимных жанрах пейзажа и натюрморта он вынужденно просуществовал почти два десятилетия. Представляя его судьбу и зная историю этого времени, понимаешь, сколько горечи может таиться в таких воздушных работах.

Рисование было для Конашевича спасением и в годы войны. Зимние блокадные пейзажи, увиденные из окна мастерской на Петроградской стороне, цветут невиданным цветом. Колористическое богатство этих акварелей заставляет вспомнить о Михаиле Матюшине и его исследованиях, хотя трезвый эмпирик Конашевич вряд ли признавал заумное авангардное доктринёрство. В блокадных воспоминаниях не раз говорится об остром переживании красоты природы зимой в осаждённом городе, о ярком восприятии цвета истощённым человеком.

10 портретов интеллигенции, сделанные акварелью на больших листах в 1946 году, демонстрируются впервые и могут служить камертоном всей выставки. После войны у всех возникают минутные надежды на улучшения, и вот Конашевич пишет людей, близких ему социально и житейски. Он делает это легко, быстро, свободно, «с воздухом», к чему располагает акварельная техника. С необычайным портретным сходством переданы лица: нельзя забывать, какой ценой оплачено внутреннее достоинство во взгляде любого из героев художника. Ампирные стулья, на которых они сидят, ценнее во много раз после блокады, когда мебель горела в печках-буржуйках. Это реальные жители Ленинграда, вынесшие всё: не только ещё свежую в памяти трагедию войны, но и разруху послереволюционных лет, террор 30-х, а впереди ещё будут «Ленинградское дело», арест Николая Пунина… Конашевич в 1946 году — такой же, как они: переживший гибель работ в огне и видевший разрушенным родной Павловск. И всё равно касание кистью бумаги или карандашом — литографского камня приносит ту же радость, что и вид первой зелёной листвы.

Среди книг, проиллюстрированных Конашевичем, есть «Три толстяка» Юрия Олеши. Об Олеше написана «Сдача и гибель советского интеллигента» — этот горький заголовок книги Аркадия Белинкова можно отнести к многим людям того поколения, но выставку Конашевича по аналогии хочется назвать «Стойкость и жизнь…».


Текст: Павел Герасименко

Заглавная иллюстрация: Владимир Конашевич. Портрет Э. Ф. Голлербаха. 1926. © Пресс-служба Государственного Русского музея