26 марта 2019

Застрявшая между мирами

Rusalka_6-det_by damir yusupov

В Большом театре впервые поставили «Русалку» Дворжака. Для Тимофея Кулябина это четвёртый опыт работы в опере: после печально известной постановки «Тангейзера» в Новосибирске, скандально снятой с репертуара силовым решением нового руководства театра, «Дона Паскуале» Доницетти в Большом и совсем недавнего «Риголетто» в Вуппертале. Для театра же обращение к шедевру Дворжака — опере, которая в XXI веке становится год от года всё более популярной, — это важное расширение репертуарных границ; сегодня немыслимо представить себе крупный оперный театр, где не было бы «Русалки» Дворжака.

В спектакле Тимофея Кулябина загадки начинаются прямо с увертюры. Пока в оркестре, виртуозно ведомом Айнарсом Рубикисом, проходят главные лейттемы оперы, взору открывается массивная конструкция — настоящее ведьминское ущелье. Дубы-колдуны растопырили узловатые лапы-сучья, угрюмые скалы сдавили изливающийся в расселину водопад (видеодизайн Александра Лобанова), вход в пещеру ведьмы освещён зловещими оранжевыми сполохами. Появляется некто, в зелёно-золотом камзоле; он протягивает бабе-ведунье новорождённого младенца в окровавленных пелёнках, моля спасти его. Та, недолго думая, кидает ребёнка в бурливый поток; водопад немедленно окрашивается красным. Следом Ежибаба сыплет блескучий волшебный порошок: водяные струи превращаются в жидкое золото, по замшелым валунам тут же ползут жёлтые пятнышки-светлячки. Занавес вновь задёргивается, зал остаётся в недоумении: что бы это значило?

Опера «Русалка». Большой театр России. Фото: Дамир Юсупов

Заинтриговать с самого начала — проверенный режиссёрский приём, отлично подстёгивающий внимание и воображение. Предложим свою интерпретацию. В немой пантомимической сцене зашифрован намёк на двойную природу Русалочки: может быть, Водяной, её отец, сам в молодости согрешил с земной женщиной? А когда та померла при родах, он, безутешный, прибежал за помощью к Ежибабе, ведь младенец не выжил бы без матери.

Кинув дитя в воду, Ежибаба окончательно решила вопрос в пользу водяной, фантастической природы новорождённой: отныне дочь Водяного стала Русалкой. Не оттого ли полукровку, когда она выросла, так потянуло на землю, не оттого ли она полюбила земного Принца, что сама наполовину человек? Этот вопрос остаётся без ответа — и каждый волен интерпретировать начальную пантомиму по-своему. Однако всё, что мы увидели в спектакле далее, как минимум не противоречит подобной гипотезе.

Двоемирие — ось, на которую нанизывается проблематика самой известной, девятой по счёту оперы Антонина Дворжака. Трагедия в том, что Русалка как бы застревает между мирами: от одного она отрешилась, к другому, земному, так и не пристала. Стоит по достоинству оценить простой, но логичный замысел режиссёра, представившего в первом акте фантастический план реальности, во втором — план реальности профанной, «чисто конкретной», а в третьем соединившего оба плана в сложной конструкции верха и низа (сценограф — Олег Головко). В последнем акте события развиваются строго параллельно, вверху и внизу, окончательно утверждая мысль о том, что всё происходит одновременно и в сказке, и в жизни: сказочные персонажи наверху, в ущелье, соответствуют своим двойникам внизу, в пространстве больницы. Ещё неизвестно, что реальней: фантастическая история или так называемая реальная жизнь, которая, вполне вероятно, гораздо более иллюзорна, чем пространство сказки и мечты.

В первом акте сказочный мир, выдержанный визуально в духе пейзажей Каспара Давида Фридриха, изумляет, поскольку меньше всего ожидаешь от Кулябина и его команды вот такого, декоративно-иллюстративного, подчёркнуто традиционалистского решения, в духе постановочной эстетики XIX века: надо думать, примерно так ставили во времена Вебера знаменитую сцену в Волчьей долине из «Фрейшюца». Непрерывно ждёшь подвоха — и в конце акта этот декоративно-сказочный антураж дезавуируется.

После волнистых туманов, сквозь которые пробирается луна, русалочьих игр и чудесной, поэтичнейшей арии Русалки (Динара Алиева), ставшей главным хитом оперы, — «Месячку на неби»; после инфернальной сцены с Ежибабой (Елена Манистина), которая за плату немалую — голос Русалки — берётся приделать ей ноги вместо хвоста, прямо из хляби озёрной, из глубины скальной породы выдвигается ряд кресел, с откидными сиденьями. В одном из кресел сидит преображённая Русалка в подвенечном платье; она уплетает попкорн, заворожённо глядя в зал — экран, где, судя по всему, идёт фильм про любовь Русалки и Принца. К ней подсаживается незнакомец; он не очень похож на Принца, уж больно потрёпан и одутловат, зато уверен в себе. Завязывается разговор, девушка флиртует, стреляет глазками, юноша наклоняется ближе… занавес.

Банальная ситуация знакомства в кинозале прорастает из сказки; кресла и есть тот мостик, сцепка двух планов реальности, в которых разворачивается незатейливая история знакомства героев из разных слоёв общества: из этого несовпадения социальных страт и произрастёт конфликт второго акта.

Второй акт разворачивается в интерьере богатого особняка, сплошь отделанного бело-розовым мрамором. В прихожей, под зеркалом съёжилась незнакомка. Маргиналка-растрёпа в очках, с нелепой огромной сумкой-торбой, она совсем не похожа на победительную Русалку первого акта: она не смеет даже примерить роскошное подвенечное платье, которое ей самолично приносит Принц (Олег Долгов). Родители в шоке: такую ли невесту они хотели для сына? Девушка в мешковатых одеждах одним своим видом оскорбляет царящую вокруг стерильную красоту, выделяясь неряшливым бесформенным пятном на фоне идеально чистых и светлых стен холла, в центре которого — изящный фонтан со скульптурой русалки. И родственники у неё сомнительные: убогий отец (Миклош Себестьен), придя в богатый дом на свадьбу дочери с авоськой, робеет, мнётся, — словом, ведёт себя как затюканный сантехник на чужом пиру. То ли дело «специально приглашённая гостья» (Мария Лобанова) — эффектная блондинка, демонстрирующая свои стати и откровенно завлекающая Принца, выставляя ляжку из рискованно высокого разреза платья; но в конце концов и она бросает его, прокляв напоследок.

Опера «Русалка». Большой театр России. Фото: Дамир Юсупов

Во втором и третьем актах Жених/Принц ведёт себя как настоящий обормот: эгоистичный мальчик-мажор, с неизменным смартфоном в руках, обдолбанный наркоман, окружённый буйной толпой странноватых друзей-фриков, он много пьёт и почти всё время пребывает в иллюзорном мире грёз и снов. И умирает от передоза у палаты Невесты (Русалки), где она лежит в коме: жених неосторожно толкнул её в самый разгар приготовлений к свадьбе, она упала и ударилась головой о край мраморного фонтана в доме его буржуазных родителей.

Перед свадьбой Невесту забывают в гардеробе, как ненужную вещь; в который раз её отец (Водяной) вздыхает: «Бьеда, бьеда!», жалея Русалку, и просит её уйти с ним, на родное озеро. Поняв, что Принц разлюбил её, Русалка вновь обретает голос, и это означает, что проклятье начинает сбываться. Отныне она обречена стать болотным огоньком, утратить бессмертную душу и вечно пребывать в самых холодных и тёмных глубинах озера в одиночестве, завлекая на дно усталых путников.

В третьем акте тело и душа Русалки расщепились: тело пребывает на больничной койке в коме, а сущность улетает наверх, в сказочную реальность. Бесплотный призрак, окутанный туманом, на мгновение поднимается с кровати, приникает к стеклу, пытаясь помочь, удержать Жениха, и это, пожалуй, самый пронзительный момент постановки. Но тот жаждет смерти — и в пространстве сказки, в обличье Принца, получает последний, смертельный поцелуй, после чего умирает счастливым и примирённым. Внизу же тело Жениха скорчилось у стеклянной двери палаты: таким его находит Отец невесты, пришедший, с пакетом апельсинов в авоське, навестить дочь.

Порождение романтической эпохи, Русалка (Ундина) на излёте этой самой эпохи получила в опере Дворжака, пожалуй, наиболее поэтичное и трогательное воплощение. И хотя только ленивый не отметил разнообразные влияния (от Чайковского до Вагнера), которые не просто слышны, а даже никак не скрываемы композитором, тем не менее оперу отличает удивительная цельность выражения и стиля. Безусловно, сцена, где русалки кокетничают с Водяным, очень похожа на аналогичную сцену в «Золоте Рейна», где дочери Рейна дразнят уродливого гнома Альбериха, — но что с того? Понятно, что в опере Дворжака нет экзистенциальных бездн, зияющих в вагнеровской тетралогии: Вагнер разворачивал свою сагу в пространстве мифа, а Дворжак — в пространстве сказки. Однако проблематика оперы вполне созвучна времени и потому с лёгкостью поддаётся самым разнообразным, актуализирующим сюжет прочтениям: трещину, пролегающую между мирами / социальными стратами / мировоззрениями, можно сценически трактовать тысячью способов. Тому доказательство — знаменитый спектакль Роберта Карсена в Парижской опере, который в этом сезоне был возобновлён уже в четвёртый раз, или спектакль Йосси Вилера и Серджо Морабито на Зальцбургском фестивале.


Текст: Гюляра Садых-заде

Заглавная иллюстрация: опера «Русалка». Большой театр России. Фото: Дамир Юсупов